Я неловко ерзаю на постели. Плотнее кутаюсь в одеяло. До самых ушей.
Вик посуровел. Вчера на меня смотрел не двадцатипятилетний парень полный амбиций, а взрослый мужчина достигший в своей профессиональной карьере всех самых значимых высот. Ладно, почти всех. Если Яндекс не врет (да, я вчера позорно вбила имя бывшего в поисковик, не спрашивайте!), то олимпийского золота Виктор в руках еще не держал. В остальном же, к тридцати двум годам у парня за плечами: два Кубка Стэнли, один из которых они взяли с моим братом вместе, играя за «Дьяволов Нью-Джерси». В тот же сезон Вик получил и свое первое звание MVP. Два золота Чемпионата мира, где этот фартовый засранец тоже умудрился стать самым ценным игроком турнира! А в прошлом сезоне и его нынешний столичный клуб в КХЛ взял Кубок Гагарина. Черкасов достиг почти всего, о чем когда-либо мечтал к своим тридцать с хвостиком. Хотя, оно и понятно. До скольки лет, в среднем, играют мужчины в хоккей? Тридцать семь? Сорок? Пожалуй, по сравнению с его достижениями – мои и правда выглядят как глупое виляние задницей… И это так дерьмого – чувствовать свою ничтожность!
Еще раз от души буркнув что-то нечленораздельное, оглядываюсь. Солнце потихоньку выходит из-за хмурых снежных туч, помаленьку разгоняя полумрак гостевой спальни в нейтрально-бежевых тонах. Вчера как-то было не до гляделок по сторонам, а сегодня вижу, что в комнате царит полнейший минимализм. Из мебели только кресло, небольшой журнальный столик и кровать. Последняя, правда, гигантских размеров. На такой и двоим можно потеряться, а уж спать одной – и подавно краев не видно. Оформлено все сдержанно, но стильно. Обстановкой явно занимались профессионалы. На стене плазма, на окнах плотные, в тон стенам, шторы, которые я забыла перед сном зашторить. А за окном утопающая в снегу утренняя Москва с ее бесконечными пробками и ритмом, находящегося в постоянном движении, мегаполиса. Красиво, современно, но шумно и суматошно. Я больше по духовному. По эстетике. Если в столице девяносто процентов – практичные трудоголики, то Рим – это свободные художники. Именно поэтому последние два года он был моим домом. Меня завораживало плавное течение жизни этого города. Наверное, я буду скучать по своей уютной квартирке на пятом этаже…
Мой телефон на прикроватной тумбе оживает входящим вызовом, отвлекая от мыслей об Италии. Веселая мелодия звонка, с перезвоном рождественских колокольчиков, разрезает тишину спальни в это утро странно контрастируя с моим далеко не веселым настроением. Я тянусь к тумбе, бросая взгляд на дисплей. Закатываю глаза.
– Матве-е-ей, – тяну с шипением, – ну заче-е-е-ем?
На экране настойчиво пляшет «мама».
Хелена Романовна вообще не из тех женщин, что быстро сдаются. А если мама звонит мне в восемь утра по московскому времени, значит она уже в курсе, что я не в Италии. Потому что в Риме сейчас всего шесть. И, чтобы вы понимали: она никогда не набирает мне так рано!
В последнее время матушка вообще редко о себе напоминает. А все потому, что каждый наш разговор непременно заканчивается ссорой, в которой я – неблагодарная дочь, а она – святая женщина вынужденная терпеть мои капризы. Мне двадцать шесть лет. Уже семь лет, как я обеспечиваю себя сама! Но это не мешает мне порой чувствовать себя пятнадцатилетним глупым подростком, нуждающимся в одобрении матери.
Сделав глубокий вдох, я отвечаю на вызов, нарочито бодро бросая в трубку:
– Доброе раннее, ма!
– Почему ты мне вчера не позвонила и ничего не рассказала, Натали? – с ходу идет в атаку родительница, проигнорировав элементарные правила вежливости.
– Не хотела тебя тревожить лишний раз, – не остается мне ничего, кроме как начать оправдываться.
– Где ты?
– Я думаю, что ты знаешь где, раз звонишь. Наверняка стукач братец тебе уже сдал все явки и пароли.
– Хвала богам, что хоть у одного из вас хватило на это мозгов! – я закатываю глаза. – Натали, вот скажи мне: у тебя что, дома нет? – продолжает рычать в трубку мама.