– Е-есть…
– Ты что нищенка? Брошенка? Сирота? Почему вместо того, чтобы приехать к родителям, ты останавливаешься у какого-то незнакомого нам парня? Да еще и ни слова нам с отцом об этом не сказав.
– Он не незнакомый. Это хороший приятель Матвея, – и по совместительству мой бывший, но вам с папой этого знать не обязательно. – Или ты не доверяешь собственному сыну? – пускаю в ход козырь зная, что Мот мамин «любимчик».
– Сыну-то я, как раз, доверяю. А вот тебе не очень. Для тебя же найти приключения на свою пятую точку – как сходить за хлебом в супермаркет. А Матвей за тысячи километров от тебя и он не сможет прискакать тебе на выручку по первому же зову.
– Мам, прекрати! Хватит уже считать меня беспомощной и безмозглой куклой! Напомнить тебе, что я с девятнадцати лет жила одна? И вполне успешно, кстати, – пыхчу, – до вчерашнего вечера, – добавляю нехотя.
– Смотря что считать успехом.
– Мама!
– Что «мама», Натали? Я говорила тебе уже и ни раз, что тот путь по которому ты выбрала идти – это путь в никуда. Да, сейчас у тебя есть красота. На сколько еще лет ты продержишься в числе востребованных моделей? Пять? Шесть? А дальше?
– А дальше жизнь покажет.
– Кукиш она тебе покажет, дорогая моя.
– Не начинай, пожалуйста.
– На данный момент у тебя нет: ни семьи, ни карьеры, ни стабильности, ни-че-го. Заработала – промотала. Заработала – промотала. Живешь, в каком-то собственном сказочном мире. А о будущем кто будет думать?
А о моем разбитом сердце никто не хочет подумать? О том, что мне бы сейчас чуть-чуть ласки, заботы и тепла, а не бесконечные нравоучения! В этом вся мама. Практичная и строгая, несгибаемая. Иногда мне кажется, что от айсберга исходит больше тепла, чем от этой женщины. И как папу угораздило в нее влюбиться в свое время? Хотя нет. Будем честны, такая снежная королева Хелена Романовна только со мной. Женщина из семьи потомственных аристократов, которая убеждена, что зарабатывать не жизнь крутясь перед камерой – недостойно леди. Что модельный бизнес – удел низшего класса, к коему я, типа, не отношусь. Вот только мы живем в прогрессивное время. Двадцать первый век на дворе! Ау! Люди в космос во всю летают, а моя мать до сих пор верит в это дурацкое классовое разделение.
– Хорошо, а какое будущее ты хочешь для меня, мама? Будущее офисного планктона, работающего с восьми до пяти, дергающегося от хронического невроза и пресмыкающегося перед начальником самодуром? Вот такое будущее? Прости, но я жить хочу, а не выживать.
– Ты могла бы сама стать начальницей на фирме отца. И ты это знаешь!
– Прям папа взял и устроил меня к себе начальницей.
– Не все сразу. И я его в этом поддерживаю. Твой отец тоже начинал с самых низов. Если бы ты сейчас устроилась к нему в холдинг на рядовую должность, то к тридцати пяти годам у тебя была бы возможность прекрасного карьерного роста. Кстати говоря, у Александра на фирме снова открыта вакансия делопроизводителя.
А-а, вон оно что.
С моих губ слетает смешок.
Делопроизводитель? Секретутка? Серьезно?
– Знаешь, я думаю все случившееся с твоим итальянцем – это сама судьба, – продолжает ма. – Она дает тебе возможность встать на путь исправления...
– Господи, ты так говоришь, как будто я уже почти сторчалась, честное слово! А я просто люблю фотографироваться. Это не преступление, мам. Как ты не можешь этого понять?
– Ты уже пофотографировалась «для себя». Пора подумать о чем-то более серьезном и основательном. Ты могла бы… – я зло выпускаю воздух из носа и мысленно отключаюсь не имея никакого желания слушать что бы «я могла». Хочется матушка выговориться? Окей. Но я уже устала слушать одно и то же по кругу.
Замотавшись в одеяло, я сползаю с кровати и выхожу из комнаты. Плотно прижав телефон к уху, позволяю всем маминым нравоучениям: в одно ухо влетать, а из другого благополучно вылетать.
Волоча одеяло по полу, топаю на кухню. Наливаю себе в стакан воды. Осушаю. Под монотонный раздраженный стрекот матери в трубке – осматриваюсь. И здесь у Черкасова все строго по полочкам. Ничего лишнего и неуместного: мраморный кухонный островок, барная стойка, дорогая хромированная техника и холодильник. Дергаю дверцу, едва не роняя телефон, где Хелена Романовна продолжает распыляться, перейдя к той стадии, где я заканчиваю свою жизнь никому не нужной в вонючей сточной канаве. Хихикаю нервно, возвращая телефон к уху, как раз в тот момент, когда мама спрашивает менторским тоном: