Я напрочь теряю все слова.
Это было… низко. Напоминать мне о вторых провальных отношениях, закончившихся изменой. Неужели Матвей ему рассказал, что ситуация со Стефано в моей жизни была далеко не первая? Мои пршлые отношения тоже закончиись в тот момент, когда я застукала своего парня со своей коллегой. Да не где-нибудь, а в гримерке. После очередных съемок. Пожалуй, та измена была в разы унизительнее этой. Там мой «позор» видела вся съемочная группа…
И сейчас, после слов Вика, меня будто откидывает на пару лет назад. Я теряюсь.
Вик, видимо посчитав, что на этом разговор закончен, дернувшись, обходит меня стороной. Подхватывает сумку и, врезаясь плечом в мое плечо, покидает прихожую. В данный момент я забываю и про ужин на столе, и про праздничное безобразие, что устроила в гостинной.
Ненадолго.
В чувства меня приводит звонкий рык на всю жилплощадь:
– Какого рожна тут творится, Нат?!
Я, встрепенувшись, залетаю следом за Виктором в гостиную, едва не врезаясь в его широкую спину. Выглядываю из-за его плеча. Он вопил так, будто тут гирлянду коротнуло и половины квартиры уже нет. Но нет! Нигде ничего не горит. А только приятно глазу мягко переливается.
Однако Вика аж трясет.
– Тут что, Дед Мороз чихнул? Какого хера вся моя гостиная в этом праздничном дерьме?
– А это плохо? – осторожно интересуюсь я. – Я просто подумала, что в сложившихся обстоятельствах немного разрядить обстановку нам обоим не помешает…
– Убери все это, – выстреливает мне взглядом в лоб Черкасов, резко крутанувшись в центре гостиной. – Немедленно все это на хрен убери! – сдергивает с дивана плед, швыряя на пол, следом отправляя и пару подушек.
– Не надо на меня кричать! – завожусь я, сжимая кулаки. – Перестань! – выдергиваю очередную подушку из рук Вика. – У тебя что, какие-то личные счеты с этим праздником? Тебя в детстве пнула Снегурочка? Или в спину плюнул Дед Мороз? Что за черт?
– Я сказал, что никакого новогоднего хлама у меня в квартире не будет. Точка. Убери его нахрен! Все вот это вот, – хаотично машет руками он, – снимай немедленно, Натали, и выкидывай на помойку.
– Все? – с надеждой на отрицательный ответ спрашиваю я.
– Все! – рубит надежду на корню Вик.
– Прям все-все?
– До последней гребанной блестки!
– Но…
– Без «но». Иначе вместо всего этого разноцветного дерьма я из квартиры выкину тебя.
– Ва-а-ау, – ошарашено тяну я. – Да ты стал еще большим засранцем, чем я предполагала, Черкасов! – говорю, прижимая к себе одну из тех разноцветных подушек, что так грубо причислили к хламу. – Тебе, вообще, как, хватает по жизни воздуха?
– И что это значит?
– Да просто маленькое наблюдение: с твоим появление в квартире стало душно!
Вик поигрывает желваками, молча проглатывая «обиду». Снова обводит взглядом гостиную, выдавая командным, не терпящим возражений, тоном:
– Чтобы утром тут было чисто. Ты меня поняла?
– Есть, сэр! – «отдаю честь», на что Черкасов неодобрительно качает головой и, развернувшись, не оглядываясь топает в свою комнату.
Я провожаю его спину скорченной гримасой и высунутым языком. Когда дверь за местным Гринчем закрывается, обвожу рассеянным взглядом все ту красоту, что так щепетильно сегодня наводила.
Грустненько.
Особенно взгрустнулось моей ушибленной коленке, которой придется снова лезть на стремянку, чтобы снять занавес.
Господи, дай мне сил не повеситься на этой злосчастной гирлянде…
Украшения я собрала, угробив на это целый час своей жизни. Скрепя сердцем скинула все в огромную картонную коробку и спрятала в самом дальнем углу кладовки. С глаз долой, как говориться. Из всего «хлама» только подушки с пледом и свою елку я решилась утащить в спальню. В конце концов, на своей территории я могу делать все, что мне заблагорассудится.
Надеюсь…
Ужинаю я в первом часу ночи. Давлюсь ужасно невкусной остывшей рыбой. Нет, то есть рыба то, как всегда у меня, получилась отменная! Просто настроение ужасное. Поэтому форель ощущается не вкуснее жженой резины. В гордом одиночестве и звенящей тишине – пью чай и распихиваю остатки еды по контейнерам, забивая холодильник на завтра. А, вернувшись в спальню, пренебрегаю душем и сразу залезаю под одеяло. Свернувшись калачиком, подкладываю ладошку под щеку и занимаюсь тем, чем так любит заниматься человеческий мозг перед сном. Анализирую.