— Оттого и не бьется, что радар есть. Летит — и через малые доли секунды отправляет вперед ультразвуковые волны. А в перерывы между сигналами ловит их отражения от предметов, «слышит» препятствия и успевает обойти их.
Горкин вздыхает.
— В жизни столько тайн и загадок, так много неведомых красок и звуков! Господи, хоть бы дожить до победы, покопаться в природе… Кто знает, доживем ли? Я вот о чем иногда, думаю. Убьют меня или помру я после войны — и минут многие тысячи лет. И снова приду я в этот мир, может, птицей, может, деревом, а на земле — новые люди, иные поколения. Но все равно — над ними синь неба и тьма неба ночью. И тоже будут целовать девчонок, и станет сиять им на севере яркая Полярная Звезда.
Смолин весело глядит на своего отделенного и заслоняет губы ладонью, чтоб не обидеть товарища усмешкой.
Но Горкин все-таки замечает ее.
— Что такое, старшина?
— Ты полагаешь, Андрей, эту звезду к небу навек привинтили?
Сержант пожимает плечами.
— Не пойму, о чем речь…
— Полярная Звезда честно служит нам службу, показывая север. Но ведь она медленно и неприметно передвигается. Полторы тысячи лет поработает еще за компас — и уйдет. А в десятитысячном году вместо нее будет показывать север звезда Денеб, главная в созвездии Лебедя. И опять не навечно. Через тринадцать тысяч шестьсот лет после нас станет полярной одна из самых ярких звезд нашего неба — Вега. Впрочем, ей это не в новинку. За тринадцать тысяч лет до нас она уже была на этом месте.
— Нам теперь не о звездах думать надо бы, а о «мессерах», — ворчит Кунах. — Летают стервы, как молнии.
Смолину не хочется возвращаться к войне, к ее моторам и грохоту, к ее смертям и ранам. И он старается отклонить разговор в прежнее, мирное русло.
— Где же — как молнии? Ворона — и та быстрее по воздуху носится.
— Хм-м, — вступает в разговор Намоконов. — Не лучшая шутка, однако.
— И не шутка вовсе. Конечно, не о прямой скорости речь. Птице никак не угнаться за истребителем. Но если расстояние, что пролетают «мессер», пернатые и насекомые за одно время, сравнить с длиной их тел, вот тогда можно очень удивиться. Стриж, допустим, мчится впятеро быстрей истребителя. Маленькая пичуга успевает за час одолеть расстояние почти в девять тысяч раз большее, чем длина ее тельца. Еще резвее движется шмель.
— Как же у них получается? — недоумевает Горкин. — Летят-то, вроде бы, тихо.
— Как? Тельце легкое, крылья большие. И машут ими непостижимо быстро. Тот же комар четыреста, а то и пятьсот, даже шестьсот раз в секунду крылышками действует. А пропеллер лишь тридцать раз оборачивается за тот миг.
— Хорошо вы все это знаете, товарищ старшина, — искренне хвалит Варакушкин. — Не иначе до войны учителем были.
— Нет, Алеша. Я книги любил читать. И про птиц, и про звезды, и про рыб.
— Ушицы бы теперь похлебать! — мечтает Горкин. — Превосходная рыбка у нас в Донце водится!
— В Донце! — сдерживает улыбку старшина. — Кончим войну — поедем на юг Урала. Там — рыбка!
Волжанин Кунах не может скрыть иронии:
— Какая-такая там, в ваших лужах, рыбка?
— Лужи! Скажет тоже! Только во сне могут присниться озера, подобные нашим! Ах, господи! Залезешь, бывало, на скалу да поглядишь вниз: то оно синее, то голубое, а то зеленое. А спустись к воде — и увидишь все до дна, и сидят на донном песке валуны из мрамора и гранита. А по закоулкам озерным бродят длинномордые щуки, — красота необыкновенная. Метр длины, пуд веса.
Кунах откровенно смеется.
— Зазнаешься, волжанин! — сердится Смолин. — Встречали и поболее щук: и на два, и на три пуда. А сиг, карп, лещ! Ты, небось, лишь в книгах о них читал!
Макар опять ухмыляется и не отвечает.
Зато включается в разговор Мгеладзе. Он крутит свои усишки и заявляет с полной уверенностью:
— Зачем спорить? Пустой крик. Черноморский бычок и скумбрия, старшина! Это — рыба!
— Эка хватил! — морщится Кунах. — В твоем бычке — ладонь росту, да и та — две трети голова!
— Голова — невредная штука, — сверкает глазами южанин. — Ее многим не хватает, товарищ ефрейтор!
Кунаху лень отбиваться — и он молчит.
Но Шота уже разошелся — и его не удержать.
— Нет, ты никогда не был в Грузии, — торжественно восклицает он, — и ты не знаешь моря, и бешенства цветов, и деревьев, ты не знаешь, когда приходит весна! Ты — темная личность, и мне жалко тебя, Макар!
…А дождь льет и льет, и никто во вселенной не знает, когда наконец прекратится эта вакханалия озверевшей воды.
Сырые шинели не просыхают на солдатах, и один этот запах, кислый дух прелого сукна, способен свести с ума, вызвать перебои сердца.