Разведка, по сигналу взводного, быстро вошла в ворота.
Все медленно двинулись к крепости.
Дойдя до угла, Смолин остановился и бросил взгляд на дверь.
У входа переминался с ноги на ногу часовой. Он был так же огромен и неуклюж, как и те, что теперь лежат без движения в будке.
Из-за укрытия вышел в немецких одежках Кунах. Он медленно заковылял к часовому, трудно переставляя свои соломенные ходули.
Разведчик был уже в шаге от немца, когда тот увидел чужое, застывшее от напряжения лицо. Попытался вскинуть винтовку к плечу — и не успел. Железные пальцы Макара сдавили его горло. Через минуту разведчик опустил обмякшее тело на землю и выпрямился.
В тихом морозном воздухе раздался еле слышный тоскливый крик домового сычика: «Ку-ку-вит… Ку-вить…»
И тотчас от угла сарая к двери кинулась группа захвата.
Бойцы обеспечения залегли за бревнами во дворе, у крепостных ворот, за небольшими хозяйственными постройками.
Наконец все было готово, и лейтенант махнул рукой.
Намоконов мягко толкнул дверь.
В длинном узком коридоре тускло горела керосиновая лампа. На южной стороне прохода темнели семь металлических дверей.
У каждой из них стали по три бойца. Макар скинул не только немецкие шапку и «чесанки», но и собственную шинель. Сейчас будет жарко, и лишние одежки ни к чему.
Взводный прислушался. Было тихо, будто в могиле.
Лейтенант взглянул на Ивана, на солдат, подбадривая их взглядом, и снова взмахнул рукой.
Люди разом вытянули ножи из чехлов, открыли двери, вошли в казематы. И затворили за собой стальные щиты.
Смолин остался в коридоре, положил палец на спусковой крючок автомата. Рядом — Варакушкин и Бядуля. Терновой направился в конец прохода и застыл у маленькой деревянной двери. Там — комната с двумя сейфами, жилье офицера. Они — тоже цель рейда.
Смолин знал, что начальник крепости, баварец Энцерот Даус, опытный и безбоязненный человек. По сведениям партизан, солдаты форта зовут его «майстер тодт» — мастер смерти. Ну, что ж, посмотрим, кто на этот раз обвенчается со старой каргой, «майстер»!
За стальными щитами дверей сначала было тихо, но вот все громче и громче стали раздаваться приглушенные ругательства, короткие хриплые крики, звуки ударов.
Внезапно дверь одного из казематов раскрылась, и оттуда выполз, волоча на себе задыхающегося Мгеладзе, немец.
— Святая Мария, спаси! — захрипел артиллерист почему-то по-русски и ткнулся головой в цементный пол.
Шота снова кинулся за дверь.
Бядуля, увидев, что немец на полу еще шевелится, покосился на Смолина: «Добить?»
Взводный махнул рукой: «И без нас отправится к богу!»
Однако артиллерист внезапно вскочил на ноги и, пошатываясь, кинулся к русскому.
— А, щоб на тоби шкура загорилась! — обозлился Бядуля и, взмахнув автоматом, опустил ложе на голову немца.
Тот, будто у него отрубили ноги, рухнул на пол.
Стремительно мчались секунды.
Звуки схватки затихали. Теперь в коридор доносился лишь стук металла по металлу. Разведка выводила из строя орудия крепости.
Один за другим из каменных мешков выбегали бойцы, скрещенными ладонями показывая взводному, что дело сделано.
Поручив Намоконову и Бядуле обойти казематы, Смолин направился с частью разведчиков к офицерской комнате. Она была закрыта изнутри. Возле нее дежурил с автоматом наготове Терновой.
Смолин кивнул солдату.
Филипп постучал.
Никто не ответил.
Разведчик постучал еще раз.
За дверью раздалось ворчание.
— Ви шпэт ист эс?[2]
Терновой оглянулся на Смолина: «Отвечать?»
Взводный утвердительно покачал головой.
— Нойн ур моргэнс, хэр офицер…[3]
— Гляйхь…[4]
Раздался звук поворачиваемого ключа, и на пороге вырос начальник крепости.
Увидев направленные на него автоматы, Даус метнулся к столику, схватил парабеллум.
Кунах вывернул офицеру руку, вырвал пистолет, передал Смолину.
Обыскали пленного, стол, портфель, — ключей от сейфов нигде не было.
— Переведи, Филипп, — покосился Смолин на Тернового. — Мы пришли сюда не с визитом вежливости. Спроси, где ключи?
Терновой перевел.
Немец покачал головой, сказал, морщась:
— Ихь фэрштэе нихьт.[5]
Смолин кинул Мгеладзе:
— Проведи его по казематам, Шота. Быстро!
Баварец и Мгеладзе вернулись почти тотчас. У Дауса мелко тряслись губы, и бледная синева заливала лицо. Он обессиленно опустился на стул и что-то забормотал.