— Какого Иоанна?
— А то не знаешь? Того попа, что с Миробицким в одной упряжке бегает.
— А-а… — зевая, сказал Гриша. — Бегает, значит? Ну, ложись спать, утро вечера мудренее.
Кровати у Петьки не было, и оба молодых человека забрались на печь. Под низким потолком пахло не то пылью, не то овчиной, недвижно стоял душный тепловатый воздух, и Зимних блаженно вытянул ноги, освобожденные от промокших портянок.
— Может, ты мне не веришь, Гриша? — неожиданно спросил Ярушников.
— С чего ты взял? Спи.
Петька поворочался, приподнялся на локтях, стал сворачивать цигарку. При этом что-то ворчал сквозь зубы.
— Ты чего бормочешь? — обозлился Гриша. — Спать не даешь и вроде бы ругаешься.
— Ругаюсь, — подтвердил Петька. — Голову ты мне морочишь.
— Чем же это?
— Я давно уже мамкину титьку не сосу, парень… Зачем на тебе балахон этот?
Гриша помедлил, спросил:
— Тебе известна моя должность или нет?
— Откуда же? В прошлый раз ты с чоновцами был, но без формы. Продработник, стало быть.
— Ну вот, и говорить нечего — сам догадался. А знаешь, что по лесам тут бандиты рыскают и Советскую власть норовят спихнуть? Знаешь. Ты как думаешь: они меня, продработника, с оркестром музыки встречать будут?
— Это так, — почесал Петька грудь. Музыки на твою долю не придется. Разве что из обрезов.
— Верно. Пристрелят они меня враз, ежели я в городской одежде тут разгуливать стану. Понял?
Петька промолчал.
— Ну, коли понял, так расскажи мне, что по станицам делается. Кто они — Миробицкий, поп этот, а также Петров с Калугиным?
— Я тебе ничего про Калугина и Петрова не говорил, — усмехнулся Ярушников. — Откуда знаешь?
— Они мне телеграмму отбили, в гости зовут.
— Ну и шел бы к ним. Ко мне зачем пожаловал?..
— Ладно, Петька, ты не дуйся. Рассказывай по порядку.
Картина, нарисованная Ярушниковым, была совсем не радужная.
«Голубая армия» к этому времени основательно разрослась. Правда, и теперь она боялась занимать Еткульскую. Миробицкий и есаул Шундеев держали своих людей в лесу. По слухам, шайка расположилась на восточном берегу озера, в заимке старого казака Прохора Зотыча Шеломенцева. Это — верст десять от Еткульской.
Оттуда бандиты нападали по ночам на станицы — и вспыхивал склад, падал под пулями продработник. Миробицкий даже выкинул политические лозунги: «Долой коммунистов!», «Да здравствует учредительное собрание!», «Долой войну!». Этот — самый последний — лозунг «командующий» придумал специально для дезертиров.
Миробицкий и его «армия» — Петька сам слышал об этом от казаков — имеет довольно продуктов, одежонка и оружие у нее тоже кое-какие имеются, так что соваться туда с голыми руками нет смысла.
— Я не собираюсь соваться, — беспечно отозвался Гриша. — Мне для любопытства знать надо.
— А я тебе и объясняю для любопытства, — проворчал Ярушников. — Еще вот что запомни: старик Шеломенцев им не друг, хотя, конечно, и на них переть ему резона нет. Может, пригодится тебе это, когда за хлеб агитировать будешь.
— Кусаешься? — усмехнулся Зимних. — Кончится гражданская, приедешь ко мне чай пить, тогда все расскажу, и про батьку с мамкой не забуду.
Они повернулись друг к другу спинами, и Гриша мгновенно заснул. Ярушников еще долго ворочался, раза два закуривал, но наконец сморился и тоже затих.
Утром, подав товарищу умыться, Петька сказал, стянув к переносице черные брови:
— На вот тряпицу, утрись. Да пойдем в голубятню, я тебе что покажу…
— Новую птицу завел?
— Пойдем, сам увидишь.
Они направились к полуразрушенному сараю, возле которого желтела сравнительно свежими досками голубятня.
Петька открыл засов на дверце и поднял птиц в воздух.
— Сделай милость — выгляни за ворота, — кивнул он Грише. — Никого лишнего нету?
Зимних пожал плечами, но спорить не стал. Вышел на улицу, осмотрелся и вернулся к приятелю.
— Никого…
— Тогда гляди, Гриша…
Петька ухватился за пол голубятни и потащил его к себе.
Гладко оструганные доски, запачканные голубиным пометом, легко подались и вышли из пазов.
— Скажи ж ты… — ровно произнес Гриша. — Двойное дно, значит? Зачем?
— А ты сам посмотри.
«Чисто ребятенок. Небось, игру какую придумал…» — усмехнулся Гриша, заглядывая в голубятню. И в тот же миг стал сух и серьезен.
Под полом, который снял Петька, был еще один настил, застеленный чистой тряпицей. На ней, поблескивая маслом, лежали почти новенький наган и граната в насеченной рубашке. Рядом белела стопка исписанных листков.