— Как меня зовут?
— Хэнк, — мгновенно ответил он. — Хэнк Мэдиган. Ладно, пошли. Мы идем по тропинке к лагерю и болтаем, понятно?
— Понятно, — отозвалась я, догоняя его.
Мы крались бок о бок, пригнув головы, как два солдата на вылазке, осторожно продвигаясь к зарослям кустов на краю бабушкиного двора. Тим велел нам болтать, и я подумала, не спросить ли что-нибудь по-солдатски (“Далеко ли до лагеря, сэр?”), но выражение его лица было таким суровым и решительным, что я побоялась открыть рот, даже в образе. Он уверенно шел к кустарнику, а я не сводила с него глаз.
— И вдруг — из джунглей раздаются выстрелы: тра-та-та-бах! Ты убит, — произнес он спустя пару секунд, пока я стояла, глядя на него.
Повинуясь, я схватилась за грудь и рухнула на траву. Тим тут же бросился ко мне и, упав на колени, начал трясти за плечи.
— О боже! — закричал он. — Держись, Хэнк! Не смей умирать, сукин ты сын!
Я, морщась, стала биться в “предсмертных” судорогах, в то время как Тим колотил меня по груди, отчаянно пытаясь спасти. Меня поразила не только его ругань, но и то, что ради меня он не побоялся нарушить святость имени Господнего.
С заднего крыльца раздался тонкий, пронзительный голос бабушки Тима:
— Хотите лимонаду?
— Нет! — резко крикнул Тим, явно раздраженный ее вмешательством. Он уселся на пятки на траве и с мрачной серьезностью посмотрел на меня: — Ты слишком тяжело ранен. Я не смогу тебя спасти.
Я едва слышно кашлянула и прошептала:
— Прощай. — Затем закрыла глаза и распласталась на лужайке.
В наступившей тишине, пока я лежала неподвижно, прижавшись щекой к шершавой теплой траве, вновь раздался голос бабушки Тима:
— Почему вы не идете на качели?
— Потому что мы не хотим! — заорал Тим.
Я приподнялась на локтях, ожидая его следующей команды.
— Подожди, пока она не уйдет, — процедил Тим сквозь зубы. Он был зол и не отрывал взгляд от соседнего двора.
Наконец бабушка Тима сдалась:
— Ладно, как хотите.
В ее голосе прозвучала детская нотка обиды, отчего у меня внутри что-то екнуло. Она вернулась в дом, и я услышала, как захлопнулась дверь — с каким-то безысходным стуком.
Я начала было вставать, но Тим толкнул меня обратно на землю.
— Ты мертв, — сказал он. В его голосе не было ни жестокости, ни насмешки — лишь констатация факта. — Не приподнимайся, не разговаривай, вообще ничего не делай. Все, ты мертв. А потом, — Тим скинул с плеча невидимую винтовку, — мой папа закричал: “Ты убил моего друга! Я тебе отомщу!” — С перекошенным лицом он бросился через лужайку к изгороди из бирючины, окаймлявшей двор, размахивая воображаемой винтовкой и выплевывая воображаемые пули: тра-та-та-та-та.
— Ха, попал! — выкрикнул он. А затем его лицо застыло, он пошатнулся, дернулся под градом автоматных выстрелов, схватился за грудь и рухнул на землю.
Несколько секунд мы лежали в тишине, безучастно глядя в небо. Потом Тим медленно поднялся и посмотрел на меня.
— Вот так умер мой папа, — сказал он.
Я села, оглянулась на дом его бабушки и заметила, как в одном из маленьких окошек на втором этаже кто-то отодвигает занавеску.
— Там кто-то смотрит на нас, — сказала я, указывая на окно. — Видишь?
— Не обращай внимания, — ответил Тим, даже не глядя туда, — это всего лишь моя мама. — Занавеска медленно опустилась обратно. — Давай еще раз, — предложил он.
С того дня я почти каждое утро мчалась к Тиму. Мы играли не только во дворе его бабушки, но и на заросшем пустыре по соседству. И если я по какой-то причине не приходила вовремя, Тим сам являлся к моему дому, с настойчивостью взрослого стучал в дверь, и мы молча бежали по залитому солнцем тротуару, проскакивая через дворы и изгороди, пока не добирались до тропинки, окруженной “джунглями”, где нас поджидал невидимый враг. Целый день мы уворачивались от пуль в диких зарослях бузины, айланта и разросшихся лилий, ползали на четвереньках, бегали зигзагами от одного укрытия к другому, замирая на мгновения и снова бросаясь вперед, обстреливаемые тем, кого никогда не видели. И раз за разом, пошатываясь, мы падали перед ним — сначала я, потом Тим. И хотя наши сражения становились всё сложнее и изощреннее — перестрелки, мины-ловушки, минометно-ракетные обстрелы, — финал всегда оставался неизменным. Корчась в агонии, мы лежали на спине под палящим солнцем, давая смерти время впитаться в нас. И даже когда наконец поднимались, потирая глаза и потягиваясь, какое-то время мы молча сидели, как люди, только что очнувшиеся от глубокого сна.
— Давай еще раз, — говорил Тим, резко вставая и разрывая тишину. — Но в этот раз будет лучше.