Крайнгольц опустился на белый табурет возле Микки, сжал виски ладонями и долго сидел молча.
— Ганс!
— Да, Пауль, — глухо ответил тот.
— Не надо!
— Нет, надо! — резко поднялся Крайнгольц. — Надо сделать так, чтобы никогда не возродилось то, что было в Браунвальде. А если кто-нибудь снова захочет повторить, если над человечеством нависнет угроза, то должно быть средство борьбы с этим. Должно! И я дам человечеству это средство.
— Я понимаю тебя, Ганс. Я хочу помочь тебе, но пока мы бессильны.
— К сожалению, ты прав. Но мы будем бороться до конца.
— Да, Ганс, до конца! Пойдем в излучательную.
Проверена аппаратура над операционным столом: приборы, регистрирующие дыхание, кровяное давление, состояние нервной системы. Через введенную в вену иглу каплями поступает физиологический раствор с глюкозой.
Опыт начался.
Несмотря на то, что мощная вентиляционная установка обеспечивает в операционную приток свежего воздуха, Крайнгольц весь в поту: ассистировать Бушу и одновременно следить за аппаратурой — нелегко. Сейчас для Крайнгольца наступил самый ответственный момент.
— Я готов, Ганс.
— Включаю излучатели!
— Давай.
В тишине операционной гулко раздается щелкание метронома и мерное шипение генераторов.
Крайнгольц поглощен приборами, хирург следит за состоянием подопытного.
— Ганс, надо заканчивать. Третья инъекция камфоры!
— Еще немного, несколько секунд.
Крайнгольц включает дополнительные каскады усиления — на осциллографах забегали зеленые змейки, образуя замысловатые узоры. Их рисунок становится все стройнее, четче и яснее вырисовываются отдельные зубцы сигналов и, наконец, они застывают в плавном беге.
— Пауль! Пауль! Это то, что нужно, Пауль!
Буш наклоняется над Микки. На него смотрят ясные и как будто немного удивленные глаза Микки. Маленькая, сморщенная, еще слабая лапка тянется к блестящему пенсне Буша.
Друзья переглядываются. Победа!
Крайнгольц извлекает из кармана припасенный для обезьянки банан.
Внезапно в операционной все померкло. Прекратилось жужжание моторчиков, затихли приборы. В глубокой темноте только чуть теплятся оранжево-красные нити угасающих электронных ламп.
— Что случилось, Ганс? Что там у тебя произошло? Почему нет напряжения? Я ничего не вижу. Приборы не подают физиологический раствор для Микки! Ганс, что ты там напутал?
— Я ничего не напутал, Пауль, но я и сам еще не могу понять, в чем дело.
Натыкаясь на аппаратуру и приборы, Крайнгольц пробирается к выходу. Везде темно.
Расположенные за «высокой оградой» лаборатории были тщательно изолированы от влияния посторонних излучений и устроены таким образом, что не имели естественного освещения. Крайнгольцу понадобилось порядочно времени, чтобы выбраться из кромешной тьмы.
— Станция? Станция! — Крайнгольц нервно стучал по рычажку телефонного аппарата. — Станция, говорят из Пейл-Хоум. Почему отключено напряжение?.. Да, да, почему не даете напряжения в Пейл-Хоум?
Выслушав ответ, Крайнгольц со злобой бросил трубку.
Просторный холл с большими, от пола до потолка, окнами, выходящими к озеру, устлан серо-голубым ковром. Белый рояль, два кресла, овальный столик возле них и небольшая эллинская колонна с бюстом Бетховена составляют всю обстановку обширного холла. Серебристо-серые драпри, тонкий позолоченный бордюр, протянутый над высокими палевого шелка панелями делают помещение нарядным и вместе с тем сохраняют его строгий стиль.
Пара свечей в бронзовых канделябрах на рояле безуспешно борется с наступающей со всех углов темнотой.
Крайнгольц уже переоделся и устало сидит в кресле, поджидая возвращения хирурга из операционной.
Буш входит в холл медленно, по-стариковски шаркая по ковру ногами, неся с собой запах эфира.
— Ничего не удалось сделать, Ганс. — Доктор молчит и дребезжащим, стариковским голосом добавляет: — Микки скончался.
Крайнгольц ничего не отвечает, сидит не шевелясь, бесцельно всматриваясь в трепетное пламя свечи. Буш тяжело опускается в кресло, заботливо смотрит на друга и спрашивает.
— Ганс, с кем ты говорил по телефону?
— Право, не знаю с кем. Звонил на подстанцию. Там ответили, что Пейл-Хоум отключен за неуплату.
— На подстанцию? Они же сказали и о телефоне?
— Что о телефоне?
— Ведь тебе на подстанции сказали, что за неуплату будет отключен и телефон.
— Ну, да.
— А ты не подумал, что подстанция не имеет отношения к телефонной сети?
— Черт возьми, а ведь это верно!
Буш снова молчит.
— Я уверен, Ганс, что кто-то следит за тобой. Кто-то заботится о том, чтобы оставить тебя без самого необходимого. Сегодня без предупреждения отключили от станции, и ты остался без электроэнергии, завтра…
Крайнгольц вскакивает с кресла.
— Прошу тебя, Пауль, пойдем, помоги мне. — Буш вопросительно глядит на Крайнгольца.
— Я знаю, Пауль, ты устал, но это необходимо сделать.
Крайнгольц задумывается на мгновение и потом решительно заканчивает:
— Да, это необходимо!
Они направляются во внутренние лаборатории.
— Я чуть не забыл, что без тока не сработает приготовленная мною система, когда у меня не будет уже никакого другого выхода, — на ходу говорит Крайнгольц. «За высокой оградой» при свете электрического фонаря они подтаскивают к основной установке тяжелый аккумулятор.
Крайнгольц быстро отъединяет несколько проводников от небольшого щитка, вделанного в стене, и присоединяет их к аккумулятору.
— Теперь я спокоен, — говорит Крайнгольц хирургу, когда они возвращаются в холл и снова усаживаются в креслах. — Во всех комнатах виллы установлены десятки контактов. Включить один из них — и за «высокой оградой» не останется ничего, что не должно попасть в чужие руки.
— Это, может быть, и неплохо, Ганс, но, знаешь, я бы считал, что тебе лучше уехать отсюда. Я чувствую, что над тобой нависла какая-то страшная угроза, что кто-то сжимает тебя и твое дело какими-то очень сильными тисками. Хотелось бы только знать, кто именно закручивает винт этих тисков?
Буш поднимается с кресла, подходит к роялю и берет несколько аккордов. Эти звуки как бы вырывают его из окружающей действительности, он быстро опускается на круглый табурет, и его тонкие пальцы ударяют по клавишам.
Бурная, тревожная и вместе с тем полная страстного призыва к борьбе импровизация обрывается так же внезапно, как и начинается. Буш поворачивается к стоящему у раскрытого в непроглядную ночь окна Крайнгольцу. На горизонте полыхают зарницы.
— Ты должен срочно покинуть Пейл-Хоум, Ганс.
— Может быть, — медленно отвечает инженер, — но ведь это не так просто. Может быть, ты преувеличиваешь опасность, Пауль.
— Преувеличиваю? А поведение этого мерзкого типа Хьюза? Ведь что он только не творил, чтобы пронюхать о твоих секретах!
— Он никогда не был за «высокой оградой» и, значит, ничем повредить не может.
— А чья-то попытка пролезть в лабораторию?
— Не удалась!
— Но она была. Кому-то все же нужно было совать нос в твои дела. Ну, а отказ в финансировании после того, как тебе оно было обещано? А внезапное, без предупреждения отключение электроэнергии?
Крайнгольц протестует уже менее уверенно.
— Может быть, это просто цепь обстоятельств, странно совпавших, может быть…
— А это? — не на шутку нервничает доктор. — А это тоже совпадение? — почти выкрикивает он, поспешно вытаскивая из жилетного кармана маленькую записочку.
— Что это?
— Послание, которое мне вручили недавно. Прочти!
«Послание», полученное доктором Паулем Бушем, не претендовало на изящество стиля, но было весьма красноречивым.
«Эй ты, старая обезьяна!
Если ты еще хоть раз зайдешь в Пейл-Хоум к Крайнгольцу, пеняй на себя, — будешь иметь дело с ребятами босса Джеймса.
Свирепый Джо».
— Пауль, почему ты мне не показал этого раньше?
— А что бы ты сделал? Пошел бы бить физиономию этому «свирепому Джо», которого ты не знаешь? Или, еще того хуже, заявил бы в полицию?
— Пауль, зачем ты шутишь такими вещами? Ведь ты прекрасно знаешь, что они способны на все. Когда ты получил записку?
— Пять дней тому назад.
— Ты с ума сошел, Пауль! Зачем ты приезжал сюда!
— Ганс! — гневно кричит старик. — Ты замолчишь когда-нибудь?
Крайнгольц тихо говорит.
— Спасибо, Пауль. Я конечно, знаю, что ты настоящий друг, что ты не хочешь оставить меня в такие дни одного, но…
Рояль заглушает его голос.
Буш играет с подъемом, с мастерством большого, одаренного музыканта. Играет одну за другой вещи бравурные, задорные, преисполненные огромной внутренней силы.
Гроза приближается. Глубоко внизу озеро все чаще окрашивается ослепительным фиолетовым блеском.
В холл врывается порыв ветра и тушит свечи.
— Спасибо тебе, Пауль. Мне было очень хорошо в эти несколько минут, — говорит Крайнгольц. — Я забыл обо всем на свете и слушал тебя, как всегда, с упоением. Спасибо!
— Ну вот, а ты говорил, чтобы я не приезжал в Пейл-Хоум, — весело отвечает Буш.
— Ты все шутишь, Пауль. С этой бандой шутить нельзя. Разве ты не боишься смерти?
— Смерти? — доктор становится серьезным. — Я прожил много, Ганс, и, конечно, боюсь смерти, но боюсь несколько особенной боязнью, — ну, вот примерно так, как боюсь, что кончается уже концерт, который принес мне столько возвышенного наслаждения. Да, жизнь для меня — наслаждение. И чем сильнее это наслаждение, тем больше боязнь смерти. Ведь жизнь не концерт — она не повторится.
Весь холл на миг озаряется розовым светом. Оглушительный грохот раздается совсем близко, и еще долго после него слышатся затухающие раскаты грома, а когда, наконец, все стихает, в наступившей тишине неумолчно трещит телефон.
— Ага, еще не отключили, — смеется Крайнгольц и выходит в кабинет.
— Пауль, вызывают тебя.
Переговорив по телефону, доктор начинает собираться.
— Что случилось, Пауль?
— Вызывают к больному.
— Куда?
— На ферму к Стиллу.
— К Стиллу? Странно!
— Что же здесь странного? Беда может приключиться со всяким.
— Откуда они узнали, что ты в Пейл-Хоум?
— Вот уж не знаю. Наверное, позвонили в Гринвилл, и там сказали, что я выехал к тебе.
— Стилл сам звонил?
— Нет.
— Кто-нибудь из его семьи?
— Нет. Я не узнал по голосу, кто звонил.
— Пауль, мне не нравится этот вызов.
— Нервы, Ганс, нервы. Нельзя же бояться каждого телефонного звонка. Откуда это у тебя? Я тебя знал не таким!
— Я о тебе беспокоюсь, Пауль. Может быть, тебе лучше не ехать?
— За все тридцать пять лет моей врачебной практики, мой друг, еще не было случая, чтобы я не выехал на вызов к больному. Мне нужно ехать — это долг врача!
— А если это ловушка?
— А если больной умрет без моей помощи?
— Хорошо, Пауль, я поеду с тобой.
— Не говори глупостей, Ганс. Тебе нельзя оставить Пейл-Хоум ни на минуту. Ну, Ганс, до завтра!