Зорин вышел из-за стола. Титов тоже поднялся, но академик усадил его в кресло и стал медленно расхаживать по кабинету, то подходя к книжным шкафам, то наклоняясь над приборами.
— Вы уже ознакомились с отчетом Международного конгресса биофизиков?
— Ознакомился, Викентий Александрович. Есть очень интересные работы. Особенно, как мне кажется, Дюка и Кеннеди. Они сумели блестяще выполнить экспериментальную часть работы, решили задачи, имеющие большое практическое значение. Мы внимательно следили за работой конгресса и немало волновались, Викентий Александрович…
Зорин быстро повернулся к Титову и посмотрел на него вопросительно.
— …Как бы там не подстроили каких-нибудь провокационных штучек.
Зорин подошел к лабораторному столу и стал сосредоточенно рассматривать осциллятор.
— Ничего неприятного не было? — тихо спросил Титов.
— Неприятного? — Зорин оставил прибор и взглянул на Титова. — Особенного ничего, если не считать встречи с Эверсом.
— Там был Эверс?
— Да, представьте, неувядающий тип. Выступал блестяще по форме и, как всегда, туманно по существу, деятельно участвовал в нескольких подкомиссиях. Встретился со мной в кулуарах и приветствовал как ни в чем не бывало. Виду не подал, что уезжать ему отсюда пришлось более чем поспешно. Теперь недосягаем! — развел руками академик.
— Делец от науки.
— Прохвост от науки! — резко поправил Зорин, подошел к столу и тяжело опустился в кресло. — Да, так о чем это я? М-м-м… Прохвост… кулуары… работы Дюка и Кеннеди… Ага! Перед самым отъездом в Москву ко мне подошел Харнсби.
— Биофизик?
— Да, автор небезызвестного труда по ионной теории возбуждения. Так вот, обратился с просьбой — не могу ли я оказать ему услугу. Он был бы мне бесконечно, видите ли, благодарен, если бы я смог лично, «умоляю, коллега, лично», передать записочку… Протасову.
— Протасову?
— Да, представьте себе — Про-та-со-ву! У меня создалось впечатление, что «уважаемый коллега» почему-то из моих уст хотел услышать об исчезновении Протасова.
— И вы?
— И я взял записочку и передал ее, но не Протасову, конечно.
Титов задумался. Зорин снял трубку и, вызвав заместителя директора института, попросил его зайти с личным делом Никитина.
— Да, так о Никитине. Говорите, у вас с капитаном есть конкретные предложения?
— Есть, Викентий Александрович.
— Расскажите.
Титов рассказал об общем плане проверки, разработанном вместе с капитаном Бобровым.
— Ну что же, Иван Алексеевич, сделать это, пожалуй, удастся. И это удобнее всего сделать в лабораториях Резниченко. Ведь он вас не знает. Так, значит, сейчас вы снова отправляетесь в поселок? Хорошо. К вашему возвращению я все подготовлю.
Титов встал. Зорин вышел из-за стола проводить его. У двери он спросил:
— Дополнительные данные о браунвальдском деле не получены, Иван Алексеевич?
— Боюсь, Викентий Александрович, что это дело уже нельзя назвать «браунвальдским». Видимо, оно перешло в другие руки.
— Перекочевало за океан?
— Кажется, да.
— А об инженере Крайнгольце, оказавшемся в Америке, есть что-нибудь?
— Нам попалась в газетах вот эта заметка. Больше ничего не удается узнать.
Титов вынул из блокнота выписку из гринвиллской газеты и протянул ее Зорину:
«Гринвилл. В ночь на 10 августа здесь разразилась сильная гроза. В окрестностях города ударами молний было подожжено несколько ферм. Пожар возник и на вилле Пейл-Хоум. Во время пожара погиб доктор Пауль Буш, гостивший у инженера Крайнгольца. Хозяин виллы в тяжелом состоянии отправлен в больницу».
Ушел Титов, явился заведующий отделом кадров с личным делом Никитина, звонил телефон, приходили и уходили руководители отделов — жизнь института шла своим чередом, а беспокойные мысли не покидали старого академика. Никитин — Резниченко, Резниченко — Никитин. Чем закончится дело с этими молодыми людьми? Как воспримет Резниченко решение комиссии?
Принесли почту. Зорин быстро перебрал конверты, вскрыл письмо Бродовского. Перечитал ровно, округлым почерком написанные строки. «Молодец Михаил Николаевич! Молодец, право!.. А что если они объединят свои усилия и продолжат работы над биоксином… Надо хотя бы таким образом попробовать смягчить удар», — подумал академик и вызвал к себе Резниченко.
Пришел Сергей, подтянутый, одетый в дорогой и даже щеголеватый костюм. Он держался уж слишком уверенно и, как казалось Викентию Александровичу, даже несколько надменно. Зорин любил своего ученика, всегда считал, что он, несомненно, сформируется в крупного ученого и впишет и свои строки в книгу науки. Но это зазнайство, подчас чванливость, которые появились в последнее время! Неприятно. Злосчастный проект! А может быть, это пройдет, и Сергей, — про себя Зорин всегда называл его так, — станет…
— Доброе утро, Викентий Александрович! — поздоровался Резниченко и уселся в кресле у письменного стола.
— Здравствуйте, Сергей Александрович. Есть новости для вас.
— Решение комиссии? — подскочил Резниченко, и в его глазах вспыхнули такие искорки надежды, радости и вместе с тем тревоги, что у старого академика с тоской сжалось сердце.
— Вот здесь… — Зорин нахмурился и стал растерянно перебирать конверты. — Здесь… — Под руку попался конверт с письмом Бродовского. Он вздохнул с облегчением, осудив себя за малодушие (разве отсрочка поможет?) и все же протянул конверт Резниченко. — Здесь письмо от Бродовского.
— От Бродовского? — разочарованно переспросил Резниченко и откинулся в кресле.
— Да, он окончил работы в высокогорной экспедиции, вернулся в Москву и на днях приедет к нам.
— Это хорошо. Я с ним давно не виделся. — Резниченко быстро пробежал письмо, и уголки его губ насмешливо приподнялись кверху. — Он все еще тужится продолжать свои работы с биоксином?
— Как вы сказали? Тужится? — поморщился академик. — Я не узнаю вас, Сергей Александрович! Похоже, что вы не очень-то доброжелательно относитесь к Бродовскому.
— Ну, что вы, Викентий Александрович! Вы ведь знаете — Бродовский мой давнишний друг. Дружны мы с ним с детства, в одно время заканчивали университет, вместе работали, и работали, как вы, наверное, помните, плодотворно. Я никогда плохо не относился к Бродовскому и не отношусь, конечно. А вот его идея управлять при помощи излучения синтезом биоксина мне не нравится. Должен признаться — считаю совершенно неверным, что он взялся за решение таких вопросов, которые уж никак не под силу радиофизику, даже такому, как Михаил.
— Не под силу, говорите? Ну, что же, может быть, это и так. А знаете, стоит вспомнить в данном случае слова академика Зелинского, который очень справедливо сказал, что новое открывается в настоящее время чаще всего на стыке, казалось бы, очень далеких наук. — Зорин помолчал немного. Мысль увлечь Сергея перспективой работы с Бродовским ему понравилась, и он продолжал: — Почему бы вам — физиологу и радиофизику — не начать работать вместе.
— С превеликим удовольствием! Такой радиофизик, как Бродовский, совершенно необходим при осуществлении моего проекта защиты.
— Вашего проекта? — Зорин пристально посмотрел на самодовольное лицо Резниченко. — А вы уверены в том, что он будет утвержден?
— Уверен! — горячо воскликнул Резниченко. — Уверен уже потому, что необходимо срочно готовиться к сражению в эфире. Империалистов уже не удовлетворяют атомные, водородные и бактериологические средства массового уничтожения людей. Они стремятся использовать достижения науки и техники для осуществления своих захватнических замыслов.
— Вы репетируете лекцию о международном положении, Сергей Александрович? — улыбнулся Зорин.
— Нет, — смутился Резниченко, — это…
— Это преамбула? — в глубоко запрятанных черных глазах академика мелькнул веселый огонек, но лицо было серьезно и даже несколько встревожено. — Вы никогда не задумывались над тем, что ваш проект… — Зорин говорил медленно, подбирая слова, и в интонациях его голоса появились нотки, которые заставили Резниченко насторожиться. — Не допускали мысли, что проект может быть отклонен правительством по соображениям, о которых знать не полагается?