Мучительно захотелось пойти опять к карьеру. Проверить — будут следить или нет? Но это глупо и, главное, рискованно. Снова принялся за письмо. Много раз отрывался от него и все чаще прислушивался к шорохам и стукам в доме, в саду, на улице. В письме никак не удавалось подойти к главному. Чаще и чаще мелькала тревожная, больная мысль: «А может быть, и Женя… ее предупредили, и она не может ему ничего сказать, она тоже следит… Искала его все утро, явно хотела встретиться после работы…» Ему удалось увильнуть, пройти домой, не столкнувшись с ней… Неужели и она?!
Скрипнула калитка.
Никитин потушил свет и прильнул к щелке в ставне. В темном палисаднике мелькнула какая-то тень.
«Зачем потушил свет? Ведь это только лишняя улика. Волнение может выдать. Надо держаться до конца. Еще не все потеряно. Ведь никто ничего не может узнать».
Никитин зажег свет, сел к столу.
«Никто не узнает»…
Скрипнула входная дверь. Никитин вскочил, отпрянув от стола.
— Войдите, — вскрикнул Никитин сдавленным голосом, не дожидаясь стука. Дверь нерешительно скрипнула еще раз, но не открывалась. — Входите! Входите! — в отчаянии закричал Никитин.
— Женя?!
Никитин медленно отступал в глубину комнаты, хватаясь за спинки стульев, за стол, и остановился, прислонившись к шкафу. На бледном потном лбу лежала прядка темных волос. Глаза блуждали, и он еле смог выдавить из себя:
— Ты?.. Ты пришла?
— Я пришла, Андрей. — Голос Жени прозвучал очень тихо.
— Пришла… — Рука Никитина поползла к воротнику косоворотки, пальцы судорожно нащупывали пуговицы и наконец рванули ворот. — Зачем ты пришла?
— Андрей, что с тобой?
— Зачем ты пришла? — со страхом и радостью прошептал Никитин.
— Я пришла потому, что люблю тебя, Андрей.
— Любишь?!
Она любит! Она пришла сказать ему, что любит. Как дорого это желанное слово и в какой страшный момент пришлось услышать его. Разве он имеет право сказать ответное «люблю»! Она любит!.. Мысли путались… На смену жгучей радости, порожденной одним этим желанным словом, пришло отчаяние, боль и наконец смятение: «Любит? А может быть, тоже следит. Может быть, подослана, и там… за дверью…»
Дверь распахнута настежь, ветер раскачивает ее, а за нею жуткая темнота ночи. Никитина непреодолимо потянуло в эту пугающую неизвестностью темноту, потянуло, как тянет человека в бездну, когда он стоит на самом ее краю, и он бросился прочь, даже не взглянув на Женю.
— Андрей!
Хлопнула калитка. В поселке взметнулся собачий лай.
«Что случилось? Что с ним, почему он убежал? Может быть, ему сейчас надо помочь?.. А может быть, он и не любит…»
Женя растерянно окинула взглядом комнату и только сейчас заметила разбросанные по столу листки.
«Женя!
Я не могу больше! Я должен сказать тебе все. Меня обязывает к этому любовь к тебе…»
Белова быстро прочитывала листок за листком.
«Любит! Он любит, и ему тяжело. У него какое-то страшное горе, и он страдает. Он страдает! Любимый мой! Ему тяжело, а я здесь…»
Женя схватила листки и выбежала из комнаты.
5. Таинственное сооружение
С момента, когда Крайнгольц нажал кнопку, вмонтированную в письменном столе, события начали разворачиваться с кинематографической быстротой.
Полицейская машина доставила его в Гринвилл, а остаток ночи он коротал в вонючей тюремной камере. Утром ему предъявили обвинение, а к полудню втиснули в закрытый душный автомобиль и повезли в столицу штата. Следующую ночь он провел также без сна в одиночке столичной тюрьмы и еще не успел освоиться с мыслью о том, что его почти наверняка ожидает электрический стул, как дверь камеры отворилась и вошел юркий худощавый субъект, назвавшийся адвокатом.
— Разрешите мне, мистер Крайнгольц, выразить свое глубочайшее сочувствие по поводу утраты вами друга, всеми нами уважаемого доктора Пауля Буша…
Такое начало разговора Крайнгольцу показалось странным, и он насторожился, готовый разоблачать адвокатские уловки.
— Благодарю вас, — сухо ответил он, — вы очень любезны, господин адвокат, но, надеюсь, не только желание выразить мне соболезнование привело вас сюда, не правда ли?
— Совершенно верно, мистер Крайнгольц, я имею поручение своих доверителей сообщить вам, что вы свободны, мистер Крайнгольц.
— Свободен?!
— Простите, я не совсем точно выразился. Вы свободны от пребывания в тюрьме — вы взяты на поруки. Залог за вас уже внесен. Небольшие формальности в канцелярии — и вы сможете покинуть тюрьму. Ну, а что касается предъявленного вам обвинения, то и с этим все будет улажено в самое ближайшее время.
Крайнгольц посмотрел на вертлявого адвоката и подумал, что если он согласится на «улаживание» дела, то этим самым признает себя виновным.
— Будет улажено, говорите?
— Ну, конечно! — с деланным энтузиазмом воскликнул адвокат.
— Перспектива не из приятных.
— Неужели вас не радует возможность оставить тюрьму? Я был счастлив, что вхожу к вам с радостным известием. Поверьте, для адвоката нет ничего более приятного, чем сообщить об освобождении, об улаживании дела.
— У меня мало причин радоваться этому. Прежде всего я не считаю себя преступником и не хочу, чтобы мое дело «улаживалось». Я хочу справедливости и требую правосудия. Я сам буду защищать себя на суде. Конечно, вести процесс, находясь на свободе, мне было бы гораздо легче, но все же от поручительства я должен отказаться.
— Отказаться?!
— Да. Я в таких отношениях с моей бывшей женой Элеонорой Диллон, при которых не могу согласиться на ее поручительство.
— Элеонора Диллон? Простите, мистер Крайнгольц, мне, конечно, известно, что Элеонора Диллон была вашей супругой, но я не совсем понимаю, какое она в данном случае имеет отношение к поручительству.
— Как, разве залог за меня внесен не миссис Элеонорой?
— О нет, мистер Крайнгольц, ваш поручитель — инженер Фрэнк Хьюз.
— Что?! Фрэнк Хьюз? — воскликнул Крайнгольц.
— Т-сссс! Нас могут услышать. — Адвокат подскочил, подошел бесшумно к двери, прислушался, на цыпочках возвратился на место и зашептал: — Вы окружены врагами, мистер Крайнгольц, и притом очень сильными врагами. Руководство концерна, назвать который я не могу, разумеется, задалось целью овладеть секретом ваших изысканий. Они сделали все, чтобы помешать вам вести ваши работы. Прежде всего, вас поставили в тяжелое финансовое положение. Они всячески мешали вам и даже сумели подослать к вам человека, к которому вы прониклись доверием и который сообщал своим хозяевам все известное ему о Пейл-Хоум.
— Подослали человека? — недоумевал инженер.
— Да, человека, которому вы сообщали о ваших финансовых затруднениях и который помог вашим врагам сделать из вас банкрота.
— Вы говорите о…
— Я говорю о радиофизике Уорнере, мистер Крайнгольц.
— Уорнере?!
— Да, да. Он был связан с этим концерном. Но не в этом сейчас дело. У нас очень мало времени. Вы должны немедленно выехать в Нью-Йорк. Об этом не должны узнать ваши враги.
— В Нью-Йорк?
— Да, мистер Фрэнк Хьюз сейчас там. С тех пор как вы вынуждены были его уволить, он делал все от него зависящее, чтобы помочь вашему делу. Он просил меня рассказать вам об этом.
— Я, конечно, очень благодарен мистеру Хьюзу за такую заботливость, но, право, все это выглядит довольно странно. Да, очень странно, — медленно повторил Крайнгольц. — Никто, кроме Пауля, не знал о моих делах, а меньше всего о них знал мистер Хьюз.
Адвокат пришел в некоторое замешательство. Но оно длилось недолго.
— Я ничего не могу возразить вам, мистер Крайнгольц, — продолжал он, — решительно ничего. О ваших делах я знаю еще меньше, чем мистер Хьюз.
— Мне нужно все это обдумать. Все это так неожиданно.
— Мистер Крайнгольц, я хочу вам напомнить: в нашем распоряжении остаются считанные минуты. Вы должны принять решение немедленно.
— Прежде всего, я должен знать, откуда появились деньги на поручительство. Насколько мне известно, Хьюз далеко не богат.