Сестры помолчали. Потянуло вечерним свежим холодком, и Лена зябко поежилась.
— Это был Сергей? — тихо спросила Женя.
— Ну, конечно же.
— Елена Андреевна!
Белова вздрогнула и обернулась к вошедшему на веранду Титову.
— Вы меня напугали.
— Не может быть! Ведь мы с вами ничего не боялись даже в «святая святых», — рассмеялся Иван Алексеевич. — О чем это вы тут в полумраке с сестренкой мурлыкали? Все, небось, амуры. Ну, ну, не буду затрагивать нежные струны.
На веранду вышел Сергей и еще кто-то из гостей, Всем захотелось подышать прохладным вечерним воздухом, освежиться. Здесь становилось не менее шумно, чем в комнатах, и Женя уже порывалась встать и уйти, как к ней подошел Титов. С первых же слов он сумел расположить ее к себе. Каким-то особенным спокойствием и отеческой теплотой веяло от его слов. Худощавый, стройный, с большими, глубоко врезавшимися складками у рта, с седыми висками, с двумя крупными вертикальными морщинами на лбу, он казался не по летам молодым. Не то умные, светящиеся добротой глаза его молодили, не то голос — мягкий, ласковый — делал его гораздо моложе своих лет, только Женя чувствовала, что говорит с ним, как со сверстником. С ним, жизнерадостным, открытым и простым, легко было говорить, ему можно было поведать самое сокровенное, самое дорогое.
Веранда опять опустела, и Титов с Женей уселись в плетеных креслах, поставленных в уголке, беседуя тихо, задушевно.
Титов говорил о себе. Лаконично, с хорошим русским юморком и очень образно. За короткими и меткими его фразами вставали картины пережитого, и Жене казалось, будто она шагала вместе с ним по дорогам войны, вошла в Германию и побывала у развалин Браунвальда. Когда он говорил о затопленных подземельях, о замученных фашистами людях, в голосе появлялись гневные нотки. А когда вспомнил о жене… Он понимает, что прошло уже много лет, что чудес не бывает, но до сих пор при воспоминании о Кате сжимается сердце. До сих пор перед глазами стоит ее маленькая фигурка в промокшей мешковатой шинели. Пропала без вести, а может быть, и она была там? Может, изверги и ее…
— Не надо, Иван Алексеевич, не надо! — Женя схватила его большую, в узловатых венах руку и долго держала ее в своей, маленькой и теплой. Так хотелось сказать ему что-то, так нужны были слова утешения!
— Вы до сих пор любите ее? Вы до сих пор помните о ней, до сих пор она заполняет ваше сердце. Как это хорошо! Какое же светлое чувство — любовь!
И желание, чтобы Иван Алексеевич не возвращался к так волновавшей его теме, и непреодолимое стремление излить ему все, что накопилось в душе, оказалось сильнее овладевшей ею за последние дни скованности, и она заговорила о себе, о своей большой и тяжелой любви. Иногда самое заветное, интимное трудно бывает высказать близким, и вдруг совсем мало знакомому человеку скажешь все, откроешь, облегчишь душу.
Женя говорила сбивчиво, порывисто, поспешно. Хотелось так много сказать, и боялась: вот-вот войдет кто-нибудь, прервет, помешает и не удастся закончить разговор, который был нужен, облегчал и начинать который снова уже не захочется. Титов слушал внимательно, молча, и его молчаливое внимание было очень дорого.
— Вот и все, — тихо закончила Женя.
— А письмо?
Словно от прикосновения к чему-то очень неприятному по телу прошла дрожь, и кровь бросилась в лицо. Только тут она поняла, что в течение всего рассказа почему-то старалась не упоминать о письме. Теперь этому по-отечески расположенному к ней человеку было стыдно соврать.
— Какое письмо?
— Не надо, Женечка. Не говорите того, что вам не хочется. Будет время, когда вы сами захотите придти ко мне и прочесть письмо, которое вы получили от Никитина четыре дня тому назад. Может быть, это будет нужно вам и ему. Тогда приходите. Я выслушаю вас и, если смогу, постараюсь помочь.
Титов встал с плетеного кресла.
— Иван Алексеевич! — Женя протянула Титову несколько сложенных вчетверо листков. — Иван Алексеевич, вот!
Гости разошлись, и на веранде остались только «свои» — Михаил и сестры Беловы.
— Михаил Николаевич, вы просто очаровали Наталью Филипповну. Когда это вы успели? Смотрите, чтобы профессор Журавский не вызвал вас на дуэль!
— О, это было бы сенсационно, разумеется, и доставило бы вам, женщинам, большое удовольствие.
— Женщинам? — удивленно переспросила Женя.
— Ну, конечно, — засмеялся Михаил, искоса посмотрев на Леночку. — А знаете, смешно бы это выглядело теперь! Вы подумайте, раньше дрались каменными топорами, потом на шпагах, на пистолетах, а теперь… Представьте себе — взвиваются в воздух два истребителя и начинается воздушный бой. Они входят в пике, делают самые невероятные фигуры высшего пилотажа, стараясь зайти в хвост друг другу и р-р-р-расстрелять соперника из своих пулеметов. Очередь за очередью сверкает в воздухе, и, наконец, один из них падает сраженный! Эффектно, а?
Женя улыбалась, слушая Бродовского, смотрела пытливо то на него, то на Лену и думала: «Какой он веселый и хороший, наверное, а вот не понравился Лене. Жаль!»
Лена сидела молча, мяла маленький платочек в руках и старалась не встречаться взглядом с Михаилом. Сергею явно не нравилась веселость друга, и он постарался придать разговору более серьезное направление:
— Как успехи твоей экспедиции, Михаил?
— Вы были в экспедиции? — живо подхватила Женя. — Где, когда? Расскажите.
— Я ездил в экспедицию к Солнцу.
— Вы опять шутите.
— Нисколько. Мы забрались в горы со своими приборами как можно повыше, чтобы быть поближе к Солнцу.
— Ну, — усмехнулась Лена, — приблизились вы не намного!
— Да, не намного, но нам уже не так мешала толща атмосферы.
— А разве вам очень мешает атмосфера нашей старой планеты?
— Очень, Женя. Она не дает возможности исследовать, как полагается, диапазон радиоволн, который излучает Солнце. Вы же знаете, что Солнце в очень широком диапазоне излучает радиоволны. Из этой разнообразной гаммы мы стремимся вычленить именно те излучения. которые влияют на развитие растений, на те или иные процессы в организме человека.
— Рост растений? Разве вы, радиофизик, занимаетесь стимуляторами роста?
— Вот это, кажется, самое юмористическое, что есть в Михаиле, — вставил Резниченко, который, казалось, мрачнел по мере того, как возрастало веселье в его доме.
— Юмористическое?
— Ну, конечно. Ведь ты радиофизик и вдруг, увлекся растениями!
— Да, на данном этапе растениями. И это увлечение, думаю, понятно каждому — растения покрывают почти всю поверхность Земли, растут в реках, морях и океанах. И продукты питания, и стройматериалы, и основные энергетические запасы нашей планеты — все это результат жизнедеятельности растений. С доисторических времен и до наших дней все усилия человека направлены на то, чтобы в результате выращивания растений получать нужные ему продукты. Ускорение роста — вот чем надо овладеть. И, я уверен, мы овладеем. Радиофизики помогут растениеводам, научат их управлять, стимулировать рост и получать невиданные урожаи.
— Стимуляторы роста, как тебе известно, уже практически применяются, — сухо заметил Резниченко.
— Это не то!
— Как не то? Уже есть препараты, повышающие урожайность до двадцати, даже до пятидесяти процентов.
— До двадцати, пятидесяти процентов! Ты же знаешь — я хочу, чтобы можно было получать три, четыре урожая в год!
— Михаил! Ты рассуждаешь как дилетант!
— Подожди, подожди, Сережа! Это очень интересно! — глаза Леночки блестели. — Если есть хоть какая-нибудь возможность осуществить это…
— …то это поможет «усовершенствовать растения».
— Да, поможет! И ты напрасно иронизируешь. Получая в год три-четыре поколения растений, и можно ускорить ведение работ по направленной изменчивости.
— Лена, ты опять со своими мечтами о свекле, из которой можно выжимать подсолнечное масло! — вмешалась Женя. — Михаил Николаевич начал говорить об интересных вещах, а вы с Сергеем не даете ему досказать. Михаил Николаевич, пожалуйста, рассказывайте, что вы хотите сделать?