В итоге я не стала сдавать анализы ни на магний, ни на кортизол, ни к неврологу не пошла. Ни кислотно-основной баланс крови не смотрела, я итак знала, что моя кровь была смещена в сторону щелочи. Я стала читать следующие десятки статей о гипервентиляции легких. Но и контакты психоневролога пока не убирала в сторону. Из-за того, что причины дыхательного невроза в основном кроются в психологическом аспекте, лечение этого самого дыхательного невроза основано на практиках расслабления, успокоения, работе с психологом. Чтобы убрать гипервентиляционный синдром, надо разобраться со своим состоянием и с теми психологическими причинами, которые его вызвали. Медикаментозное лечение мне не очень хотелось включать. Совсем мне не хотелось пить антидепрессанты, какие-нибудь ноотропы, блокаторы или что там еще прописывают при депрессивных состояниях. Поняв, что это задыхание не смертельное, вылечить его мне хотелось подручными средствами. К психологу я тоже в итоге не пошла, потому что к тому моменту девяносто пять процентов своего дохода я стала отправлять в фундамент своего дома. Выбирая на чаше весов между походами к психологу раз/два в неделю на протяжении года и наращиванием капитала на покупку дома, я конечно же выбрала дом.
Что стала делать я: глобальный сдвиг по нормализации дыхания произошел, как уже говорила выше, когда я утвердилась в мысли, что от этого задыхания умереть я не могу, оно неприятное, но абсолютно безопасное. У меня продолжался дыхательный невроз, но он перестал меня пугать, я больше не садилась посреди ночи на пол, подогнув колени под себя и опустив голову вниз, пытаясь отдышаться. Если на меня накатывало задыхание, я просто дышала маленькими вдохами, этих маленьких неглубоких вдохов абсолютно хватает для перекачивания кислорода по крови, то есть дыхание вполне себе выполняет свою функцию и в таком режиме. Я делала короткие вздохи, укладывала мысль в голову, что все нормально, все со мной хорошо, я в безопасности. Я все меньше обращала внимание на эти сбои. Я перестала считать свои вдохи. От меня абсолютно точно ушло беспокойство за свою жизнь. Хоть и задыхание продолжалось, но тревога по этому поводу прошла. Я стала воспринимать это задыхание как нормальную обычную вещь. Еще при гипервентиляции рекомендуют дышать в бумажный пакет, чтобы снижать в воздухе концентрацию кислорода и повышать концентрацию углекислого газа. Я делала и это тоже. Также в моменты задыхания я начинала дышать не грудной клеткой, а животом. Я клала руку себе на живот и тем самым контролировала способ вдоха воздуха. Дыхание животом помогает справиться с приступом гипервентиляции. Также я увидела, что мое задыхание коррелировалось с моим сном. Когда я не высыпалась, поздно ложилась спать и рано вставала или всю ночь бегала туда-сюда из детской комнаты в свою, то на следующий день у меня обострялись проблемы с дыханием. И когда я высыпалась, то и дышать мне было легко. Я стала на сколько это было возможно давать себе высыпаться. И еще отматывая ленту своей жизни назад в поисках спускового крючка этого задыхания, я отследила одну занятную вещь. Я очень давно не плакала. И не плакала я потому что запретила себе это делать. Произошло это в тот период, когда я плакала бесконечно. В один день я сказала себе: «Все, слезами делу не поможешь, хватит реветь. Просто хватит ныть!» Мне на тот момент уже было не удобно ни перед мужем, ни перед сыном за свои вечные сопли и слезы. Мне не хотелось усугублять и без того шаткое положение нашей семьи своими демонстрационными слезами, хотя мои слезы были совсем не демонстрационные, а самые по-настоящему печальные. Да в принципе мне всегда очень некомфортно показывать окружающим свое положение слабости. Я болезненно воспринимала и наверно до сих пор воспринимаю жалость окружающих по отношению к себе. Мне по сей день очень некомфортно плакать на людях, даже при близких. Это одна из причин, по которым я никогда никому ничего не рассказываю о своей жизни. В общем однажды днем я сказала себе хватит реветь. И с того дня перестала плакать. Я как-будто отрезала от себя часть тела, которая отвечала за плач. Безусловно и в тот период происходили события, из-за которых я все равно плакала. Например смерть моей бабушки. Но это были эпизодические слезы. В общей массе я запретила себе плакать. И когда я мысленно пролистывала течение своей жизни назад и увидела этот запрет на слезы, я подумала, что он мог в том числе тоже являться причиной моего задыхания. Как раз тот ком в горле, который я чувствовала, как-будто и был моими невыплаканными слезами, которые мне хотелось выплакать. Как-будто когда мне хотелось плакать, я не позволяла своим слезам течь из моих глаз вниз по щекам, а они оставались внутри моих слезных пазух и стекали вниз по моему горлу. Вот как я это чувствовала. И когда я это поняла, мне так стало себя жаль. Я расплакалась. Где сидела, там и расплакалась. Плакала от того, насколько себя загнала, что даже задыхаться начала. Плакала от осознания своей уязвимости перед всеми людьми в моей окружающей жизни. Плакала от того, что всю свою жизнь, вот прям всю, каждый свой прожитый день на протяжении более тридцати лет до этого момента я всегда подавляла себя, я всегда жила с оглядкой на кого-то. А этим кому-то было безразлично мое душевное состояние. Мне так хотелось быть хорошей. Мне так всегда хотелось быть нормальной, быть обычной, быть такой как все, мне хотелось только единственного – жить нормальной жизнью, а не вывозить все свои передряги в одиночку и спешно запихивать свои семейные скелеты по шкафам, чтобы никто о них не узнал. По мне ведь никогда не скажешь, что я жила той жизнью, которой жила. Я на самом деле и здесь не собираюсь вытряхивать эти свои семейные скелеты и вообще не хочу ни с кем это обсуждать и делиться этим. Знаете, я фасадник. По моему внешнему виду никто и никогда не догадается что со мной происходит или когда-либо происходило. Я всегда с самых юных лет жила, неся собой образ обычной нормальной девчонки. Чтобы только никто, ни единая живая душа не догадалась что происходило у меня дома. Вход в свой дом я охраняла, как коршун, как цербер и не пускала туда никогда и никого. Я выходец из неблагополучной семьи. И мне всегда было невероятно стыдно за происходящее. Я не хотела, чтобы кто-то узнал, что я жила вот так. Мне всегда было страшно, что кто-то мог узнать правду о моей жизни и моей семье. Как-будто если бы я обнародовала этот свой статус неблагополучной семьи, то от меня бы стали все шарахаться. Дети, особенно подростки ведь на самом деле действительно шарахаются от таких неблагополучных сверстников. Как-будто признав этот свой статус неблагополучности, я будто бы в лице других людей стала блохастой, вшивой, вонючей бомжихой. А так, стоя на страже входа в свой дом и никого туда не пропуская, я просто оставалась тихой, скромной, молчаливой, обычной девочкой. Я понимала, что сама в тот момент времени ничего не могла с этим поделать, я была ребенком. И единственное, что делать я могла – это создать образ простой девочки и демонстрировать окружающим, будто у меня все хорошо. И я настолько привыкла нести этот образ обычности и нормальности, с течением времени этот образ становился все более лощеным и, ну не знаю, идеальным наверно, что я стала таким подобием робота. Который ничего не чувствует, который не обращает внимания на раздражающие факторы, который подавляет свои желания, который не просит о помощи, которому никогда не бывает больно, который не может сказать что ему что-то не нравится, который на все согласен. Я проживала свою жизнь так, как при взгляде на мою жизнь со стороны проживать ее надо бы было, а не так, как я хотела ее проживать. Я проживала свою жизнь, боясь сделать или сказать что-то не то, что-то неправильное, что могло бы не понравиться окружающим меня людям. И только еще больше запихивая себя в образ идеальности. У меня как-будто не было права на ошибку. Как-будто любое неправильное мое действие или слово грозило как минимум оторвать мне руку, а не просто быть вариантом нормы. И чем больше потрясений в жизни я получала, тем идеальнее я становилась. Идеальная девочка никому не хамит, идеальная девочка никогда не ругается, идеальную девочку никогда ничего не беспокоит, идеальная девочка все всегда понимает, она никогда ни у кого ничего не просит, у нее нет никаких проблем, у нее все прекрасно, она может приготовить и французский луковый суп, и итальянскую лазанью с соусом болоньезе, бешамель, орегано и базиликом и нью-йоркский чизкейк испечь с клубничным конфи, а дома у нее непременно чистейший ежедневно намытый пол и аромат марокканского апельсина, она вот такой ангел, которая расхаживает в идеальном платье и идеальных туфлях, с идеальным маникюром и идеальными волосами, улыбается окружающим и сделает все, что ей скажут. Возможно люди со стороны могут воспринимать это мои замашки к совершенству, приправленные некоторой холодностью и закрытостью как нежелание общаться, эгоцентризм, высокомерие и заносчивость. Но они не знают, что в эту идеальность я зашла не через дверь всеобщего обожания, восхищения, тарелочки с голубой каёмочкой и принцессы на горошине. Я в свою идеальность з