торый я чувствовала, как-будто и был моими невыплаканными слезами, которые мне хотелось выплакать. Как-будто когда мне хотелось плакать, я не позволяла своим слезам течь из моих глаз вниз по щекам, а они оставались внутри моих слезных пазух и стекали вниз по моему горлу. Вот как я это чувствовала. И когда я это поняла, мне так стало себя жаль. Я расплакалась. Где сидела, там и расплакалась. Плакала от того, насколько себя загнала, что даже задыхаться начала. Плакала от осознания своей уязвимости перед всеми людьми в моей окружающей жизни. Плакала от того, что всю свою жизнь, вот прям всю, каждый свой прожитый день на протяжении более тридцати лет до этого момента я всегда подавляла себя, я всегда жила с оглядкой на кого-то. А этим кому-то было безразлично мое душевное состояние. Мне так хотелось быть хорошей. Мне так всегда хотелось быть нормальной, быть обычной, быть такой как все, мне хотелось только единственного – жить нормальной жизнью, а не вывозить все свои передряги в одиночку и спешно запихивать свои семейные скелеты по шкафам, чтобы никто о них не узнал. По мне ведь никогда не скажешь, что я жила той жизнью, которой жила. Я на самом деле и здесь не собираюсь вытряхивать эти свои семейные скелеты и вообще не хочу ни с кем это обсуждать и делиться этим. Знаете, я фасадник. По моему внешнему виду никто и никогда не догадается что со мной происходит или когда-либо происходило. Я всегда с самых юных лет жила, неся собой образ обычной нормальной девчонки. Чтобы только никто, ни единая живая душа не догадалась что происходило у меня дома. Вход в свой дом я охраняла, как коршун, как цербер и не пускала туда никогда и никого. Я выходец из неблагополучной семьи. И мне всегда было невероятно стыдно за происходящее. Я не хотела, чтобы кто-то узнал, что я жила вот так. Мне всегда было страшно, что кто-то мог узнать правду о моей жизни и моей семье. Как-будто если бы я обнародовала этот свой статус неблагополучной семьи, то от меня бы стали все шарахаться. Дети, особенно подростки ведь на самом деле действительно шарахаются от таких неблагополучных сверстников. Как-будто признав этот свой статус неблагополучности, я будто бы в лице других людей стала блохастой, вшивой, вонючей бомжихой. А так, стоя на страже входа в свой дом и никого туда не пропуская, я просто оставалась тихой, скромной, молчаливой, обычной девочкой. Я понимала, что сама в тот момент времени ничего не могла с этим поделать, я была ребенком. И единственное, что делать я могла – это создать образ простой девочки и демонстрировать окружающим, будто у меня все хорошо. И я настолько привыкла нести этот образ обычности и нормальности, с течением времени этот образ становился все более лощеным и, ну не знаю, идеальным наверно, что я стала таким подобием робота. Который ничего не чувствует, который не обращает внимания на раздражающие факторы, который подавляет свои желания, который не просит о помощи, которому никогда не бывает больно, который не может сказать что ему что-то не нравится, который на все согласен. Я проживала свою жизнь так, как при взгляде на мою жизнь со стороны проживать ее надо бы было, а не так, как я хотела ее проживать. Я проживала свою жизнь, боясь сделать или сказать что-то не то, что-то неправильное, что могло бы не понравиться окружающим меня людям. И только еще больше запихивая себя в образ идеальности. У меня как-будто не было права на ошибку. Как-будто любое неправильное мое действие или слово грозило как минимум оторвать мне руку, а не просто быть вариантом нормы. И чем больше потрясений в жизни я получала, тем идеальнее я становилась. Идеальная девочка никому не хамит, идеальная девочка никогда не ругается, идеальную девочку никогда ничего не беспокоит, идеальная девочка все всегда понимает, она никогда ни у кого ничего не просит, у нее нет никаких проблем, у нее все прекрасно, она может приготовить и французский луковый суп, и итальянскую лазанью с соусом болоньезе, бешамель, орегано и базиликом и нью-йоркский чизкейк испечь с клубничным конфи, а дома у нее непременно чистейший ежедневно намытый пол и аромат марокканского апельсина, она вот такой ангел, которая расхаживает в идеальном платье и идеальных туфлях, с идеальным маникюром и идеальными волосами, улыбается окружающим и сделает все, что ей скажут. Возможно люди со стороны могут воспринимать это мои замашки к совершенству, приправленные некоторой холодностью и закрытостью как нежелание общаться, эгоцентризм, высокомерие и заносчивость. Но они не знают, что в эту идеальность я зашла не через дверь всеобщего обожания, восхищения, тарелочки с голубой каёмочкой и принцессы на горошине. Я в свою идеальность зашла через дверь нелюбви, страха, одиночества, потерь и минного поля. Я так и не научилась общаться с людьми. У меня в силу подавления своих желаний, в силу страха перед родителями, в силу отсутствующей самоценности, в силу опасения совершить ошибку и еще в силу десятка причин, тянувшихся из детства, как-будто не до конца развились социальные навыки. И вследствие этого я сформировалась, как одиночка. Мне иногда до сих пор бывает некомфортно начинать разговаривать с малознакомыми людьми. Мне кажется, что ничего интересного рассказать окружающим я не могу, потому что ничего стоящего к рассказу в моей жизни не происходит; делиться проблемами или достижениями тоже не могу, потому что никто все равно мне не поможет и от чистого сердца меня не похвалит; и ничего полезного и прикладного я тоже рассказать не могу, потому что мозгов и ума у меня не очень много, да и в целом людям в принципе эти советики от знатоков триста лет нужны. Мне привычнее слушать, молчать и быть самой по себе. Теперь уже во взрослой жизни у меня практически нет потребности в общении, я практически не нуждаюсь в друзьях. Я днями напролет могу быть одна и я это обожаю, тишина и покой – это мои ресурсные состояния. Я дружу со своим маленьким сыном, с мужем и мамой, с семьями брата и сестры, с друзьями своего мужа. И в общем-то мне хватает этого узкого круга лиц для общения. Я себя и социофобом назвать не могу, я все-таки люблю встречаться с друзьями, ходить все вместе на вечеринки, но это происходит далеко не каждые выходные и эти встречи не успевают меня отягощать. А когда я засиживаюсь одна, мне не нужно созваниваться с миллионами подруг, мне достаточно просто выйти в общество, пройти по его краю: сходить в торговый центр, купить там сыну какую-нибудь футболку и посидеть в кондитерской с чашкой чая и кусочком торта, попить кофе в парке или поваляться на пляже с книжкой; не напрямую общаться с людьми, а пройти по касательной, вдохнуть саму энергию общества и можно снова на несколько дней засесть дома. Я поэтому и все свои источники доходов сейчас выстраиваю так, чтобы быть в полной автономии от всех других людей, и сами рабочие дела выполнять дома в своем кабинете. Я после декрета не стала возвращаться в офис, хотя свою прежнюю работу очень любила. Но быть самой по себе – мне так привычнее и комфортнее. Так что неохотно я иду на контакт с людьми не потому, что вся такая заносчивая и высокомерная особа, а потому что так и не научилась общаться. Я кстати только что поняла, что и к врачам не люблю обращаться все по этой же причине – я не могу никому ни на что жаловаться и мне трудно просить о помощи.