На дорогу этой идеальности я встала наверно лет в пятнадцать. Мне с самого детства всегда так хотелось хотя бы ненадолго приблизиться к чему-то хорошему, к чему-то правильному, чистому, красивому, доброму, комфортному. Потому что в моей жизни этого не было. Мне хотелось хотя бы минуточку постоять и пощупать это хорошее, что было в жизнях других детей. Хотя бы понаблюдать за этим хорошим издали или в окно. Я смотрела на своих одноклассников, на друзей и видела, что у них дома все хорошо. А у меня было нет. И от этого я чувствовала себя не такой, как все. Я чувствовала себя отбросом на обочине жизни. Сейчас своими тридцатитрехлетними мозгами я понимаю, что ничего идеального не бывает, и у тех детей, у моих одноклассников было полно своих проблем. У части из них были, также как и у меня, свои семейные скелеты по шкафам. Но тогда моим детским мозгом мне казалось, что у всех вокруг все хорошо, а у меня одной руины. И знаете, у меня в детстве ведь не происходило ничего крайне ужасного. Меня никто не избивал и не морил голодом, но через призму своего детского восприятия те события были для меня адом. И я ни в коем случае сейчас свое детство не ставлю в вину моим родителям. Я их люблю. У нас с ними хорошие отношения, мы постоянно видимся и созваниваемся, проводим вместе праздники. Я сейчас понимаю почему моя родительская семья столкнулась со всем тем, с чем столкнулась. И мне очень жаль моих родителей, потому что они в свою очередь проживали свое детство еще худшим, чем было мое. Родители моих родителей покалечили их еще больше, чем они покалечили меня. И уверенна: родители родителей моих родителей покалечили своих детей еще больше, чем мои бабушки с дедушками покалечили моих маму с папой. Мои же родители дали мне максимум той доброты, заботы и любви, на какую вообще они были способны в силу их становления личности с детства. В моем воспитании не было критично кровожадной жестокости или убийственного на меня психологического давления, мама вообще человек довольно мягкий, папа да, был несколько строже. Но мои родители были так заняты своими проблемами, бедами и выяснением отношений друг с другом, что у меня язык не поворачивался когда-нибудь прийти к маме с папой и рассказать им о своих. Я наблюдала, какую ужасную жизнь они проживали и понимала это как не стоило им добавлять новых проблем со своей стороны. Я как-будто чувствовала, что если родители со своими проблемами не могли разобраться, то как бы они могли тогда помочь мне? В моей семье, у себя в доме, в своем детстве и своей юности мне хотелось только молчать, быть послушной, стать невидимой и исчезнуть. Я сейчас все это рассказываю не для того, чтобы кто-то меня пожалел и сказал: «Ох бедненькая девочка, как же в жизни ей досталось». Я не люблю жалость и сочувствие. Я их терпеть не могу. Для меня чувство жалости от окружающих людей – это нежеланное чувство. Для меня жалость – это отрицательное чувство и мне меньше всего хочется, чтобы люди меня принялись жалеть. В то время в моем городе и в моей стране так же, как и я, жил большой пласт детей и семей. То есть моя семейная картина жизни была не чем-то из разряда вон выходящим, чтобы вы, мои читатели, сейчас начали меня жалеть. Наверняка кому-то из вас знакомо все то, о чем я сейчас рассказываю не понаслышке. Я говорю сейчас об этом для того, чтобы мы – родители поняли, как вот такие детские якоря могут отразиться потом на всей взрослой жизни ребенка. Для себя я сделала один вывод из отношений моих мамы и папы: двум морально покалеченным людям лучше не создавать семью, по меньшей мере один человек в паре обязательно должен быть психологически здоровым, представлять собой пример здоровых отношений и терпеливо учить своего супруга выстраивать такие же здоровые отношения со всеми окружающими людьми. Если же семью создают две покалеченные души, им будет невероятно тяжело быть вместе, они будут нести эту калечащую цепочку и дальше по отношению к своему супругу, по отношению к своим детям. С натяжкой еще можно создавать такую семью двум покалеченным душам, если хотя бы один из них достаточно психологичен и сможет отследить в себе весь этот калечащий механизм и разорвать эту уродующую цепь. Но все равно это делать очень сложно, если у покалеченного человека нет рядом примера личности с относительно здоровой и неискалеченной психикой. В общем, мое детство было таким, каким было и этого не изменить. И соответственно мои воспоминания детства тоже не изменить. Я чувствовала себя никому не нужным сорняком. Вонючим, гнилым, тупым, уродским лопухом. Из которого никогда ничего путного не выйдет. В веренице неприятностей, проблем и ужасов, в которых жила моя семья я чувствовала, как-будто росла сама по себе, одна посреди поля, никому до меня не было дела. Хотя знаете, не все детство я провела в таком статусе одинокого лопуха, свое садиковское время я помню достаточно добрым, теплым, заботливым и внимательным к себе. Моя жизнь стала превращаться в руины примерно на этапе первого класса школы. С первого класса школы я стала расти, как сорняк.