— Конечно. И сломала бы себе что‑нибудь, — рычу, не скрывая раздражения. — Тебе надо прочитать правила техники безопасности. А лучше всего это встать на коньки.
— Тогда я сломала бы себе что‑нибудь ещё до того, как вышла бы на лёд, — парирует она с иронией. — И отпусти ты меня уже, — цедит сквозь зубы, но уже тише.
— Я просто помог, — поднимаю руки в примирительном жесте. Но язык так и чешется сказать что‑нибудь колкое, а почему бы и нет? — Да и кто знает, может, мне нравится тебя трогать, — подмигиваю и плавно уезжаю выполнять упражнение. Оборачиваюсь через плечо: Ева стоит вся красная, явно злится. Но в глазах не только гнев, а что‑то ещё, что читается как "Я убью тебя, Самохин". Ухмыляюсь. Что‑то в этой игре мне начинает нравиться.
Я качусь обратно на старт, стараясь не смотреть в её сторону. Но чувствую, что она смотрит на меня. И это… будоражит.
Если так посмотреть, и отбросить все колкости, она очень даже красивая. Фигурка что надо, личико милое. И нет этой тонны косметики, никаких следов уколов красоты, что сейчас у всех поголовно. Блондинка, и явно натуральная. Языкастая, да, но при этом такая… пугливая.
Прохожу эстафету, машинально ищу взглядом Еву. Она стоит у бортика, снимает, ловит каждый кадр. Движения плавные, сосредоточенные. Ветер слегка шевелит светлые пряди, на щеках — лёгкий румянец от холода. Выглядит… потрясающе.
Так, что‑то меня не туда понесло.
Она язва. Она меня бесит. Толкает на колкости, заставляет нервничать, выбивает из колеи одним своим присутствием.
Но…тлюбоваться ей я не забываю. И из головы она не выходит, хоть тресни. Стоит закрыть глаза, и вот она...
Так, забыли. Сейчас не до этого.
Глава 11. Ева
Как же. Он. Меня. Бесит.
Ну вот за что мне такое наказание? Этот напыщенный индюк, Гордей Самохин, весь день маячит передо мной. То в университете наткнёшься на его самодовольную ухмылку, то здесь, на катке, он словно нарочно оказывается в кадре, когда я снимаю тренировку.
А ведь я сама согласилась подрабатывать, вести сайт хоккейной команды. Рита тогда буквально выдернула меня из‑под носа Гордея, и поначалу я даже обрадовалась, что она избавила меня от его общества. Но… совсем не учла, что теперь буду видеть это наглое, идеально очерченное лицо каждый божий день.
Блин, вот это я лоханулась!
Сейчас‑то что уж кулаками махать. Договор подписан, люди на меня рассчитывают. А подводить не в моих правилах. Да и Рита так убедительно расписывала плюсы, что я не задумываясь согласилась.
Я рассказала ей про утренний инцидент, не став уточнять, что утренняя паническая атака случилась на глазах у Самохина. Не нужно ей знать всех деталей. Пусть думает, что я просто переживаю из‑за возвращения в социум.
Рита уверена: если я чаще буду бывать в окружении людей, конечно, с ней рядом, то смогу вернуться к прежней жизни. Она верит, что активность, новые задачи, команда помогут мне «раскрепоститься», снова почувствовать вкус к общению.
Я не уверена. Совсем не уверена. Но попробовать никто не мешает, верно?
Вот только как пробовать, если каждый раз, когда он проезжает мимо, у меня внутри всё сжимается? Не от восторга, а от раздражения. От странного, колючего чувства, будто он видит меня насквозь, будто знает, как легко вывести меня из равновесия.
Он подмигивает. Шутит. Ловит мой взгляд. А я злюсь на него, на себя, на то, как предательски замирает сердце в эти секунды.
Он просто хам. Самоуверенный, нахальный, невыносимый.
Но почему тогда я снова и снова ищу его глазами на льду? Почему замечаю, как идеально сидит на нём форма, как блестят от напряжения глаза, когда он ведёт шайбу? Почему ловлю каждое его движение, хотя клянусь себе не обращать внимания?
Это не интерес. Точно не интерес.
Просто… раздражает. Очень раздражает.
Так раздражает, что уже непонятно, где кончается злость, и начинается любование им.
— Берегись! — раздаётся громкий окрик, и в ту же секунду в лицо летит россыпь колючего снега. Гордей резко тормозит коньками прямо передо мной.
— Идиот, ты что делаешь?! — выдыхаю зло, даже не пытаясь скрыть раздражение. Конечно, он специально. А этот индюк лишь ухмыляется, ловит мой разъярённый взгляд, подмигивает и неспешно откатывается прочь, будто только что не устроил мне мини‑снежную бурю. — Неандерталец… — цежу сквозь зубы, отряхиваясь.
Вот где таких берут? С самого утра одно сплошное испытание.
Гордей резко оборачивается через плечо, ухмылка шире некуда, как у чеширского кота.
— Чего ворчишь, Ева? Не нравится снег? Так зима на дворе, привыкай.