Когда я зашёл на кухню, то снова замер на пороге. Ева хозяйничала так непринуждённо, словно была здесь не впервые. Движения её были плавными, почти танцевальными, то ли от привычки, то ли от природной грации. Я невольно залюбовался и шагнул ближе, сам не осознавая, что делаю.
И тут же пожалел об этом.
В нос ударил аромат, то ли её парфюма, то ли геля для душа. Вишня. Насыщенный, сладкий, чуть терпкий запах, от которого в голове мгновенно помутилось. Он окутал меня, словно невидимый кокон, напрочь вышибая мысли. На секунду я даже забыл, где нахожусь.
А потом потянулся к тарелке с нарезкой, просто хотел ухватить кусочек колбаски. И тут же получил звонкую пощёчину по руке. Резкую, чёткую, без намёка на игривость.
Я опешил.
Так делала только мама, когда я, ещё мальчишка, пытался стащить что‑нибудь со стола во время готовки. Этот жест из детства, такой знакомый и в то же время совершенно неожиданный в данной ситуации, заставил меня застыть на месте. Я уставился на Еву, пытаясь понять: это она всерьёз или просто играет? Но по её взгляду ничего нельзя было прочесть, он был холодным, почти отстранённым, будто она и не заметила, какой эффект произвёл этот простой, но такой знакомый жест.
А потом я увидел, как Ваня начал к ней подкатывать. И что‑то внутри меня взорвалось.
Они сидели, непринуждённо болтали, улыбались друг другу, будто весь мир вокруг перестал существовать. Ваня смеялся, а она… она отвечала. Улыбалась. И от этого становилось только хуже.
Внутри всё закипало. Я не мог понять, что со мной, обычно подобные сцены оставляли меня равнодушным. Но сейчас каждая их улыбка, каждый кивок головы, каждое слово будто били по нервам.
Не выдержав, я подошёл. Хотел что‑то сказать, но не успел, Ваня резко обернулся, бросил на меня короткий, почти звериный рык, поднялся и ушёл, оставив нас наедине.
А Ева… Она даже не посмотрела в мою сторону. Сидела, словно меня и не было, уставившись в свою чашку, будто там открывалась вселенская тайна. И это молчание, это полное игнорирование резануло куда больнее, чем я ожидал.
Я стоял, чувствуя, как внутри бушует непонятная буря из злости и раздражения. И единственное, что оставалось, молча смотреть на неё, надеясь, что она хотя бы поднимет глаза. Но она не подняла.
— Что, решила замутить с Ваней? — Бл..., вот что я несу! Остановите мой рот!
— Что? — Ева смотрит непонимающе, выгибает бровь, хмурится. Зато теперь смотрит, правда, не по‑доброму как‑то.
— Ты услышала вопрос, — отпиваю коктейль, не отводя взгляда.
— Даже если и так, то тебе какое дело, Самохин? — «Мне никакого», так и хочется сказать. Просто… блин. Я что, настолько хреновый человек, что со мной поболтать неохота? Сидит, огрызается.
— Да так, — прокручиваю в руках стакан с коктейлем, — чтобы знать.
— Что ты хочешь знать? — шипит это чудо. И без слов понятно: разговор не заладился.
— Не важ… — не успеваю договорить, чувствую толчок в спину и валюсь прямо на Еву.
Она шипит, что‑то говорит, а я… опять залипаю. Чёрт, в четвёртый раз за вечер залипаю на эту девчонку, которая меня периодически бесит. И желание заткнуть её рот не кляпом, а поцелуем становится всё сильнее. Ибо нефиг рычать на меня и зубки свои показывать. Хотя, чёрт возьми, это цепляет.
— А ну встать и выпусти меня, идиот!
Нехотя отрываюсь. Она пулей летит в сторону кухни, а я опускаюсь на её место. Никто не заметил нашей потасовки. Вокруг веселье: грохочет музыка, кто‑то болтает, кто‑то танцует. А я сижу, глядя в пустоту, и пытаюсь унять бешеный ритм сердца.
Я сижу в кресле, считая минуты. Десять. Пятнадцать. Поглядываю на дверной проём кухни, туда, где скрылась Ева. Но она не выходит. Ни через пять, ни через десять минут. Терпение тает, словно лёд на солнце. Внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Что‑то не так. Совсем не так.
Резко встаю. Шаги получаются слишком быстрыми, почти бег. Останавливаюсь в проёме кухни и замираю. Я слышу всхлипы, они тихие, сдавленные, но отчетливые.
Блин, вот я… Мудак. Я что, правда её обидел? Вроде ничего такого не сказал… Или всё же сказал? Чёрт.
Стою, не решаясь войти. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется рвать и метать только непонятно, на кого: на себя или на весь этот вечер, который пошёл не туда.
Она сидит у окна, обхватив колени руками, плечи вздрагивают. Свет лампы падает на её волосы, делая их почти золотыми. И от этого контраста хрупкой фигуры в мягком свете и моих грубых мыслей, внутри что‑то ломается.