Нас окликает преподаватель, голос строгий, пронизывающий гул разговоров. Все послушно возвращаются к лекции, а я зависаю. В голове только одно: она в больнице. И ничего мне не сказала. Правда, кто я ей такой, чтобы она со мной делилась?
Сидеть в аудитории, слушать монотонный голос лектора, фиксировать слова в тетради, всё это вдруг кажется невыносимо бессмысленным. Быстро собираю вещи. Шум застёгивающейся сумки режет тишину, на меня оборачиваются. Преподаватель снова окликает, на этот раз настойчивее, с вопросительной интонацией. Но я уже на ногах, уже шагаю к выходу.
— Гордей, вы куда? — доносится сзади. Не отвечаю. Вылетаю из аудитории, словно за мной гонятся.
Оказавшись на улице, резко останавливаюсь. Холодный воздух бьёт в лицо, но не приводит в чувство.
Блять, а где мне её искать?
Оглядываюсь по сторонам, будто ответ может прятаться в очертаниях зданий или в лицах прохожих. Но вокруг лишь привычная суета кампуса никто не знает, куда мне идти, никто не подскажет, где сейчас Ева.
Достаю телефон, набираю сообщение Рите. Через пару минут приходит ответ. Она пишет, что не знает, где она может быть. Пробовала позвонить, но не отвечает. Просит панику не наводить. Так как ей, может, просто сейчас некогда. И как будет возможность, то позвонит.
Читаю и перечитываю, но слова не приносят облегчения. Но не наводи панику, это легко сказать. А как, если внутри всё сжимается от тревоги?
Снова пишу Еве, но ответа так и не приходит.
Гордей: Ева, мне сказали, что ты в больнице. Все хорошо?
В сети она по‑прежнему не появляется. Пробую позвонить. В трубке только гудки. Один, второй, третий… Они звучат монотонно, безжалостно, будто отсчитывают секунды моего бессилия. Снова и снова набираю номер, результат тот же. Бросаю телефон в карман, сжимаю кулаки. Бесит. Всё бесит.
Сижу в машине, лихорадочно вбиваю в поисковик больницы Москвы, и тут же мысленно чертыхаюсь. Их сотни. Сотни зданий, сотни приёмных покоев, сотни коридоров, где может затеряться один‑единственный человек.
Снова открываю диалог с Евой. И вдруг вспышка: сообщения прочитаны. И она онлайн. Сердце делает резкий рывок. Быстро набираю её номер.
— Алло, — раздаётся в трубке, и голос её бодрый, даже весёлый. Это как глоток воздуха. Возможно, с ней всё хорошо.
— Ева, слава богу. Ты почему трубку не берёшь? — говорю громче, резче, чем обычно. Сам не замечаю, как голос дрожит на грани раздражения и облегчения. — С тобой всё хорошо? Ты где сейчас?
— Гордей, стоп, — она мягко, но твёрдо обрывает меня. И я вдруг осознаю: да, я сыплю вопросами, не давая ей ни секунды на ответ. — Успокойся. Со мной всё хорошо.
— Ты где? — спрашиваю снова, но уже тише, хотя внутри всё ещё трясёт. Единственное, что мне сейчас нужно увидеть её. Убедиться, что она цела, что это не сон, не обман, не страшная шутка.
Она называет адрес. И я замираю. Всего пара кварталов отсюда. В груди что‑то отпускает чуть-чуть, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.
— Жди там. Я сейчас приеду, — бросаю в трубку и резко поворачиваю ключ зажигания.
Двигатель рычит, словно голодный зверь, а я вдавливаю педаль в пол. Время тает, как сахар в горячем чае, и каждая секунда на вес золота.
Нарушаю. Конечно, нарушаю. Обгоняю, едва не задевая зеркала, проскальзываю между машинами. Проезжаю на касный свет светофора. Когда вдали вырастает стеклянный силуэт бизнес‑центра, сердце делает кульбит. Глаза лихорадочно сканируют крыльцо, и вот она. Ева. Стоит, обхватив себя руками. Хватаю телефон, выскакиваю из машины, даже не заглушив двигатель. Двери хлопают где‑то позади, а я уже лечу к ней, перескакивая через ступени. Ветер рвёт волосы, дыхание сбивается, но это неважно. Важно только то, что она здесь. Живая. Настоящая.
— Ева! — кричу, чтобы она точно заметила меня. Подбегаю, и тут же прижимаю её к себе. Обнимаю так крепко, будто от этого зависит всё. Зарываюсь носом в её волосы, вдыхаю знакомый, такой родной аромат, и на секунду мир вокруг перестаёт существовать. Есть только она, её тепло, её дыхание.
— Никуда не пущу, — шепчу тихо, почти хрипло. Голос дрожит, но я не скрываю этого. — Только моя. Буду оберегать, защищать… Но не отпущу. Девочка моя, — добавляю чуть громче.
Она замирает в моих руках, потом слегка отстраняется. Смотрит на меня долго, внимательно, словно пытается прочесть что‑то в моих глазах. А я не могу больше сдерживаться. Наклоняюсь и целую её нежно, бережно, боясь спугнуть, как в тот раз.