После того случая я словно замкнулся. Выстроил стену, высокую, толстую, непробиваемую. Никому не позволял подойти слишком близко. Ни к сердцу, ни к мыслям. Держал дистанцию, шутил, отшучивался, и ни одной девушке не давал шанса проникнуть за эту границу.
И только Ева…
Она как‑то незаметно просочилась сквозь все мои баррикады. Не ломая их, не штурмуя, просто оказалась там, внутри, когда я и сам не понял как. С ней всё иначе: нет давления, нет требований, нет попыток загнать меня в рамки. Она просто есть, и от этого на душе становится легче.
— Воу… — отец замирает, словно пытаясь осмыслить услышанное. Его пальцы машинально тянутся к галстуку, ослабляют узел. — Неожиданно…
Я молчу, не зная, что добавить. В воздухе повисает неловкая пауза тягучая, ощутимая почти физически. Его брови всё ещё приподняты, а в глазах читается немой вопрос: «И давно это у вас?»
— Так, давайте все мыть руки и за стол! — мама, как всегда, чувствует момент и ловко перехватывает инициативу. Её голос звучит бодро, по‑домашнему, и это словно размывает напряжение. — Ева, помоги мне, пожалуйста, накрыть на стол. А вы, мужчины, марш мыть руки!
Её тон не терпит возражений. Мы с отцом переглядываемся и молча выходим из кухни. В коридоре отец останавливается, проводит ладонью по лицу, будто стряхивая оцепенение.
— Гордей, зайди ко мне, — отец разворачивается и направляется в кабинет. Его голос звучит ровно, но я‑то знаю, это лишь внешняя невозмутимость. Внутри уже всё сжимается, предчувствую, что разговор будет не из лёгких. Я медлю, бросаю взгляд в сторону кухни, где мама с Евой продолжают хлопотать у стола. Аромат домашней еды, тёплый свет ламп, тихий смех, всё это манит, обещает уютный вечер, которого я так ждал.
— Может, потом поговорим? Нас ждут на кухне, — пытаюсь уйти от разговора, голос звучит чуть напряжённо. Знаю, если зайду в кабинет, то следующие полчаса превратятся в череду вопросов, намёков, ненавязчивых «советы», которые на деле попытки направить меня по тому пути, который отец считает правильным.
— Сын! — голос отца разрезает тишину кабинета, когда он опускается в своё кресло за массивным столом. Жест короткий, чёткий, указывает на кресло напротив. — Присядь. — Я медленно опускаюсь, скрещиваю руки на груди. Внутри уже зудит неприятное предчувствие. — Скажи, у тебя всё серьёзно с Евой или…? — произносит он, и в паузе между словами целая пропасть недоговорённостей.
Хмурюсь. Вопрос бьёт наотмашь, будто пощёчина.
— К чему такие вопросы, отец? — голос звучит ровнее, чем я ожидал. — Раньше тебя не интересовала моя личная жизнь. Да и жизнь в целом. Что изменилось?
Он качает головой, медленно расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, затем снимает галстук, словно тот душит его.
— Ты не прав, — говорит тихо. — Я всегда интересуюсь твоей жизнью. Просто…
— Что «просто»? — перебиваю, не скрывая раздражения.
— Я... — Отец делает глубокий вдох, будто собирает слова по крупицам. — Я не буду ходить вокруг да около. Ева… Она дочь моего друга. Мне она как родная. Поэтому если у тебя к ней просто погулять и поразвлекаться, то не порти ей жизнь, а то…
— Стоп. — Резко поднимаю руку, останавливая его на полуслове. — По‑твоему, я настолько скотина, что не могу испытывать никаких чувств?
— Гордей, — голос чуть строже. Он смотрит прямо, взгляд твёрдый, но не враждебный. — просто я не хочу, чтобы ты её обидел. Она девочка ранимая. Недавно пережила большое потрясение, ей…
Вскакиваю с кресла, стул с грохотом отлетает назад. Кровь стучит в висках.
— Отец, хватит! — голос рвётся наружу, громкий, резкий. — Я уже не ребёнок. Я сам прекрасно знаю, что делаю, и отвечаю за свои поступки. Я не какой‑то моральный урод, чтобы предлагать девушке отношения, а через неделю её бросать. У меня к Еве всё серьёзно. Я люблю её. И если тебя не устраивает моя кандидатура на роль её парня, то это исключительно твои проблемы.
— Гордей! — Он открывает рот, чтобы что‑то сказать, но я уже на грани. — Гордей, я не договорил, — повторяет отец, на этот раз твёрже, но без раздражения.