Я замираю в дверях, не оборачиваясь. Внутри всё кипит, но что‑то в его тоне заставляет остановиться. Он встаёт, подходит к окну, ненадолго замолкает, словно подбирая слова. Потом поворачивается ко мне.
— Я не считаю тебя скотиной. И не сомневаюсь в том, что ты способен на чувства. Но… — он делает паузу, проводит рукой по волосам. — Ты мой сын. И я знаю тебя. Знаю, как ты умеешь уходить в себя, когда становится тяжело. Знаю, как ты боишься подвести кого‑то, и потому иногда просто отстраняешься.
Я молчу. Его слова бьют точно в цель, но признавать это не хочется.
— Ева… — продолжает он тише. — Она действительно как дочь мне. И я вижу, как она смотрит на тебя. Как светится, когда ты рядом. И мне страшно. Не за неё. За вас обоих.
Я наконец поднимаю взгляд. Отец выглядит не строгим родителем, а просто… усталым.
— Ты думаешь, я не заметил, как ты изменился за последнее время? — говорит он, глядя мне в глаза. — Ты стал другим. Более… осознанным. И это хорошо. Но я боюсь, что ты не до конца понимаешь, что значит быть рядом с человеком, который пережил боль. Что значит не просто любить, а поддерживать каждый день.
В кухне слышится смех мамы и Евы лёгкий, тёплый. А здесь, в кабинете, воздух будто пропитан невысказанными годами недопонимания.
— Я не пытаюсь тебя остановить, — продолжает отец. — Я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы не сорвался, когда станет трудно. Потому что если ты сейчас скажешь «люблю», а потом отступишь, это разобьёт не только её сердце. Но и твоё.
— Я знаю, что будет непросто, — говорю тихо. — Но я не собираюсь отступать. Я… я хочу быть с ней. И готов работать над этим.
— Хорошо...
Я не дослушиваю. Резко разворачиваюсь, выхожу из кабинета, в голове стучит один и тот же вопрос: Как можно сомневаться в собственном сыне? Почему нельзя просто сказать: «Я тобой горжусь»? Почему вместо поддержки одни предостережения? Почему он говорит о том, как дорожит Евой, будто она ему ближе, чем я?
Нет, я не ревную. Просто обидно. До злости обидно. От человека, который должен быть твоей опорой, ты не можешь дождаться элементарных слов одобрения. Только подозрения, намёки, вечное «а вдруг ты ошибёшься?».
В груди клокочет желание схватить Еву, увести её прочь отсюда, подальше от этих тяжёлых разговоров, от напряжённой атмосферы, от отцовских сомнений. Хочу просто быть с ней. Говорить, смеяться, дышать одним воздухом. Тем более что через три дня выездная серия: три игры, неделя вдали от дома. А сейчас каждая минута с ней на вес золота.
С решительным видом врываюсь на кухню, уже открывая рот, чтобы объявить, что мы уходим, но замираю на пороге.
Мама и Ева стоят у стола, раскладывают приборы, переговариваются, и обе улыбаются. Искренне, светло. Мама что‑то рассказывает, Ева смеётся, прикрывая рот ладонью, а потом сама что‑то оживлённо объясняет, размахивая вилкой. Их голоса сливаются в тёплый, домашний гул, от которого внутри всё невольно размягчается.
Я стою в дверях, незаметно наблюдая, и злость потихоньку отпускает. Где‑то в груди распускается тихое тепло, такое, от которого хочется закрыть глаза и просто вдохнуть поглубже.
Они счастливы. Обе. И я… я не хочу быть тем, кто нарушит это.
Глубоко вздыхаю, проглатываю остатки обиды, запихиваю их куда‑то вглубь, где они не смогут вылезти наружу. Расправляю плечи, делаю шаг вперёд, садясь за стол.
Ужин тянется бесконечно. Я почти не говорю, только механически пережёвываю еду, стараясь не выдать накипевшее внутри. Каждый вопрос, каждый взгляд рискует стать искрой, из которой вспыхнет скандал. А устраивать сцену на глазах у Евы… нет, этого я не допущу.
Мама, как всегда, чувствует напряжение тоньше барометра. Она ловко перепрыгивает с темы на тему, про погоду, про соседку, про новый рецепт пирога. Голос ровный, тёплый, будто и не замечает, что за столом повисла тяжёлая тишина. Ева подхватывает её интонацию, вставляет пару реплик, улыбается. Но я вижу: она всё понимает. Замечает косые взгляды, улавливает недоговорённости, чувствует, что за вежливыми фразами скрывается нечто большее. И потому не заводит разговоров про хоккей, про мои тренировки, про успехи, хотя обычно ей это интересно. За это я ей безмерно благодарен.
Два часа. Два долгих часа я сижу, сжимаю вилку, киваю в ответ, улыбаюсь, когда нужно. Наконец мы собираемся уходить. Мама вручает мне пакет с домашней едой, тёплый, пахнущий детством. Отец так и не вышел. Ушёл в кабинет, якобы работать. Но я знаю, что для него этот ужин тоже был пыткой. Ещё одним напоминанием о том, что мы говорим на разных языках.
Когда мы с Евой садимся в машину, я откидываю голову на спинку кресла, закрываю глаза. Тишина салона обволакивает, как одеяло. Глубоко вдыхаю, выдыхаю.