М‑да... Не таким я себе представлял знакомство и ужин в кругу семьи.
———
Дорогие читатели!
Эта глава мне далась тяжело🙈
Надеюсь вам она понравится. Пишите в комментариях😉
Глава 26. Ева
Мы провели вечер в доме родителей Гордея. Воздух буквально искрил от напряжения, что висело между Гордеем и дядей Лёшей, ощутимое, почти осязаемое. Тётя Оля изо всех сил пыталась сгладить углы, перепрыгивая с темы на тему, и я вдруг осознала: она старательно обходит одно ключевое слово — хоккей.
Это выглядело… странно. Невероятно странно. Разве дядя Лёша не должен интересоваться успехами сына в хоккее? За все время, что мы знакомы, он ни разу, ни единым словом не упомянул ни то, что Гордей играет, ни то, что играет успешно. Даже просто о сыне не говорил ничего.
Может, он стесняется? Или дело в чём‑то другом?
Я пыталась понять, но не смогла. Зато видела слишком хорошо видела, как было напряжено лицо Гордея. Как он был разочарован этим вечером. Его улыбка за столом была не та, к которой я привыкла. Она будто вымученная, натянутая, словно маска. Он сидел, почти не раскрывая рта, отвечая лишь короткими, рублеными фразами, будто каждое слово давалось ему с усилием.
Сейчас мы сидим в его машине. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и пытается успокоиться. Я не нахожу ничего лучше и осторожно тянусь рукой к его голове. Пальцы погружаются в волосы, и я начинаю медленно поглаживать, делаю лёгкий массаж.
Вспоминаю, как Рита делала так же, когда я просыпалась посреди ночи от кошмаров. Эти неторопливые, размеренные движения всегда действовали словно заклинание. Сердце билось ровнее, дыхание выравнивалось, а тьма за окном уже не казалась такой всепоглощающей. Я стараюсь повторять её прикосновения, не слишком сильно, но ощутимо. Пусть это простое, почти невинное действие станет мостиком между его внутренним штормом и тишиной, которую я так хочу ему подарить.
— Останься сегодня со мной, — произносит он тихим, чуть хриплым голосом. Я замираю. Смотрю на него, но Гордей даже не открывает глаз, лишь недовольно морщит нос и тянет руку к моей, словно безмолвно умоляя продолжить гладить его по волосам. — Пожалуйста, Ев.
Молчу. Не знаю, что сказать. Никогда не оставалась ночевать ни у кого. Даже у Риты, за все годы дружбы ни разу. Внутри поднимается волна паники, скручивает живот, а в груди становится тесно.
— Я… Мы… Я не знаю, — убираю руку с его головы. Гордей поднимает на меня взгляд, уставший, но в нём мерцают искорки, робкая надежда на то, что я соглашусь. — Я никогда не ночевала вне дома.
Он мягко кладёт ладони на мои руки, слегка сжимает. От его прикосновений исходит тепло, тихое, убаюкивающее, пропитанное нежностью. Смотрю в его тёмно‑серые глаза, и кажется, будто все мои барьеры, все выстроенные годами стены начинают рушиться. Потому что внутри растёт другое чувство, острое, почти болезненное желание побыть с ним. Просто побыть. Здесь. Сейчас.
— Если ты не хочешь, то скажи, не бойся. Я отвезу тебя домой, — его голос звучит ровно, без упрёка, без давления. Только забота.
Глубоко вдыхаю, пытаюсь унять дрожь в пальцах. В голове мечутся мысли: «А что, если…?», «А вдруг…?», «А как же…?». Но где‑то на задворках сознания, сквозь этот хаос, пробивается одно‑единственное, ясное — Я хочу.
Я молчу, не нахожу слов в ответ. Просто беру телефон и набираю папу.
— Девочка, доченька, привет! — раздаётся в трубке бодрый голос отца. — Ты скоро домой?
— Привет, пап! Я… — запинаюсь, судорожно подбирая слова. — Я останусь сегодня у Риты. Много организационных вопросов, а доделать надо до завтра.
Пауза. Всего секунда, но мне кажется, что он сомневается.
— Хорошо, — наконец отвечает он. — Но если что — пиши. И утром обязательно позвони.
— Хорошо, пап, — тихо выдыхаю. — Я буду на связи. Доброй ночи.
— И тебе, моя хорошая.
Папа отключается. Я поднимаю взгляд на Гордея. Он улыбается, широко, искренне, не скрывая удовольствия. В его глазах пляшут озорные искорки, а уголки губ так и тянутся вверх, будто ему только что сообщили самую радостную новость на свете.
Я замираю, впитывая эту картину: как мягко очерчены линии его лица в приглушённом свете, как чуть прищурены глаза, выдавая не то лукавство, не то чистое, незамутнённое счастье. И от этой улыбки внутри меня что‑то ёкает. Я невольно улыбаюсь в ответ, хотя внутри всё ещё вихрь: сомнения, волнение, непривычное, но сладкое чувство, что я делаю что‑то важное, что‑то, что изменит всё.