— Что? — не выдерживаю. Внутри всё дрожит. Я впервые так крупно соврала папе. Как он не догадался? Фраза прозвучала настолько фальшиво, что даже я себе не поверила.
— Я так понимаю, сегодня ты ночуешь у Риты? — он выгибает бровь, в глазах — неподдельное любопытство.
— Ага, — хитро улыбаюсь, ведь «эта Рита» сидит прямо передо мной. — Ну что, мы едем или тут будем ночевать?
— Поехали, — смеётся Гордей, заводит двигатель, и машина плавно трогается с места.
***
— Нет, ну это же даже смотрится глупо! — в который раз причитает Гордей.
Смотреть с ним фильм, настоящая катастрофа. Всё равно что включить спортивный канал, где на экране мечутся игроки, а закадровый голос без умолку комментирует каждое движение. Точно так же и Гордей: уже больше половины фильма позади, а его неумолчный бубнёж не прекращается ни на минуту. Ну что за человек?
— Гордей! — не выдерживаю я.
— Ну что Гордей? Сама ещё скажи, что так не думаешь? — он даже не отрывается от экрана.
— Думаю, — улыбаюсь, — но не комментирую же.
— А зря. — Он наконец поворачивается ко мне — Вот смотри… — и снова ныряет в анализ сюжета, жестикулируя и рассыпаясь в комментариях.
Я откидываюсь на подушку, сдерживая смех. Спорить бесполезно, это всё равно что пытаться остановить горный поток. Остаётся только слушать его пылкие рассуждения, время от времени вставляя ироничные реплики. В конце концов, даже в этом странном, хаотичном комментировании есть своё очарование, ведь за каждым словом чувствуется его искренняя увлечённость.
Мы сидим на диване в гостиной и смотрим комедию, где каждое движение актёра будто нарочно выверено наизнанку, лишено всякой логики и здравого смысла.
Два с половиной часа назад мы приехали домой к Горлею Из них целый час провели в объятиях друг друга, целовались, смеялись, утопая в тепле и близости. А теперь вот валяемся на диване, укутавшись в мягкий плед, и пытаемся сосредоточиться на фильме. Точнее, пытаемся смотреть— потому что то и дело отвлекаемся.
Я смотрю на Гордея, он то хмурится, будто всерьёз анализирует сюжет, то вдруг фыркает и качает головой, не в силах сдержать улыбку.
— Так, всё, — не выдерживает Гордей, резко поднимая пульт. — Я выключаю эту нудятину. А то мой мозг скоро атрофируется и перестанет мыслить адекватно.
— Но… — пытаюсь возразить, но он уже нажимает кнопку, и экран гаснет, погружая гостиную в полумрак, освещённый лишь мягким светом ночника.
— Давай просто побудем вместе, а лучше поболтаем, — говорит он, поворачивая меня к себе. Его руки мягко приподнимают меня за талию, и вот я уже оказываюсь у него на коленях.
Сердце на миг замирает, а потом пускается в бешеный ритм. Я невольно хватаюсь за его плечи, чувствуя под пальцами тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки. Гордей смотрит на меня, пристально, серьёзно, но в уголках глаз всё ещё пляшут весёлые искорки.
Он медленно ведёт носом по моей щеке, лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже рассыпаются мурашки. Затем вниз, вдоль линии шеи, к ключицам, будто изучает карту, каждую впадинку, каждый изгиб. Я замираю, задерживаю дыхание, а он возвращается обратно, к лицу, и наконец находит мои губы.
И... Целует.
Неторопливо, трепетно, аккуратно, словно пробует на вкус что‑то невероятно ценное, боясь повредить. Я не замечаю, как его руки начинают двигаться, но чувствую их повсюду: тёплые, настойчивые, они скользят по бедру, впиваются в поясницу, прижимают ближе. Каждое прикосновение, как искра, как тихий разряд, от которого внутри всё сжимается и рвётся навстречу.
Его поцелуй меняется, постепенно, неуловимо. Нежность перетекает в напор, в страсть, в тихое, но явное «я хочу тебя». Я едва успеваю осознать, как его ладони оказываются под моей футболкой, и кожа вспыхивает от их жара. Они движутся уверенно, исследуют, обжигают, заставляют сердце биться чаще, а дыхание сбиваться.
Я тянусь к нему, цепляюсь за плечи, будто боюсь упасть, раствориться в этом вихре ощущений. Его губы на моих, его руки везде, и мир сужается до этих прикосновений, до этого ритма, до биения двух сердец, сливающихся в одно.
А потом, мы отрываемся друг от друга. Дышим тяжело, прерывисто. Глаза в глаза. В его взгляде огонь, в моём растерянность, смешанная с восторгом. Воздух между нами гудит, как натянутая струна, и я понимаю, это только начало.
— Ев, я… Чёрт! — Мы смотрим друг другу в глаза, и я замечаю, как его зрачки расширились, поглотив серо‑стальной оттенок радужки, теперь его взгляд почти чёрный, глубокий, будто бездонный колодец. — Если я тороплюсь, то дай мне подзатыльник, пожалуйста.