— Нет, я не хочу тебя бить, это неправильно, — смеюсь, не отрывая взгляда от его лица. Такого уже родного, до каждой черточки знакомого.
— Тогда ты должна знать, что я хочу тебя всю. Но в том плане, что ты сейчас подумала, хотя в этом тоже… Блин! — Он ругается сквозь зубы, нервно ерошит волосы, откидывается на спинку дивана и смотрит на меня серьёзно, почти отчаянно. — Я не умею говорить красивые слова, Ева. Но скажу так, ты мне очень нравишься. И ты мне нужна.
— Гордей! — Я пытаюсь подобрать слова, но они рассыпаются в голове, как стеклянные шарики. — У меня до тебя не было отношений. Я… Я никогда не встречалась с парнями и не… В общем, у меня никого не было ни разу, если ты понимаешь.
— Воу… Вот это признание, — он медленно кладёт ладони на мою талию, притягивает ближе так, что между нашими губами остаются лишь пара сантиметров. Его дыхание касается моих губ, а голос опускается до шёпота: — Тогда ты будешь только моя. И я тебя никому не отдам.
Эти слова, как выстрел. Как вспышка. Как удар тока, от которого всё внутри замирает, а потом взрывается тысячей искр.
Это что, признание в любви? Или мне показалось?
Но уже неважно. Потому что от этих слов по телу разливается тепло мягкое, обволакивающее, словно шёлковый плед в холодный вечер. А в животе начинают танцевать бабочки, безудержно, радостно, так, что хочется смеяться и плакать одновременно.
Глава 27. Гордей
Узнать, что ты у девушки первый во всех смыслах, это что‑то невероятное. А если речь о любимой девушке… Тут уже слова бессильны. Чувство такое, будто внутри одновременно и трепет, и гордость, и какая‑то почти священная ответственность. Оно не укладывается в привычные рамки, не поддаётся чёткому описанию, просто живёт где‑то в груди, тёплое и острое, как первый морозный рассвет.
Дальше поцелуев у нас дело не пошло. Я видел, как Ева волнуется, её дыхание сбивалось, пальцы чуть дрожали, когда она касалась моей руки. Да и время было не то. Первое свидание, пусть и прошло у меня дома, потому что я чертовски устал после сумасшедшего, во всех смыслах этого слова, дня.
Я не мудак какой‑то, чтобы давить на Еву. Не тот случай. Поэтому мы просто целовались долго, жадно, будто пытались запомнить каждую секунду. Обнимались так, что, казалось, ни одна сила в мире не смогла бы нас разъединить. А когда часы показали половину первого ночи и Ева уже почти спала, уютно устроившись у меня на плече, я тихо предложил пойти спать.
Ей я постелил в спальне, на мягкой, просторной кровати, где она могла вытянуться и уснуть, не думая ни о чём. Себе на диване в гостиной. Хотя внутри всё кричало. Хотелось лечь с ней рядом. Обнимать её, укнувшись носом в её макушку, почувствовать, как она дышит.
Но… Мы же помним, что я не мудак. Даю ей свободу. Даю время. Даю пространство, в котором она сможет чувствовать себя в безопасности.
И вот я уже битый час ворочаюсь на этом чертовски неудобном диване. С моим ростом и комплекцией тут явно не раздолье: спина ноет, ноги не помещаются, всё затекает. В конце концов, плюю на приличия, скидываю подушку и одеяло на ковёр и устраиваюсь прямо на полу. Хоть так, зато хоть какой‑то шанс уснуть.
Лежу, смотрю в потолок, а в голове её улыбка, её взгляд, её голос, шепчущий моё имя. И понимаю, даже если придётся спать на голом полу, даже если тело завтра будет ныть, как после десяти матчей подряд, оно того стоит. Потому что она стоит.
— Аааааа! — раздаётся пронзительный крик, разрывающий предрассветную тишину. Я вскакиваю, толком не понимая, что происходит. В голове туман, в глазах темнота. На часах пять тридцать. — Пожалуйста, отпустите… — доносится из спальни, и сердце падает куда‑то в пятки.
Выбегаю, не разбирая дороги. Врываюсь в комнату и вижу её... Ева ворочается на кровати, хнычет, а по щекам катятся слёзы. Настоящие, горячие, безошибочные.
— Ева! — зову тихо, стараясь не напугать ещё сильнее. — Евочка, девочка моя, тише, тише…
Сажусь на край кровати, осторожно дотрагиваюсь до её плеча. Она резко вскакивает, отшатывается, смотрит на меня, и в её глазах такая паника, такое отчаяние, что внутри всё сжимается. Руки выставляет вперёд, будто защищается.
— Ева, это я. Всё хорошо. Ты у меня дома, — говорю медленно, чётко, глядя ей прямо в глаза. — Это Гордей. Я здесь.
— Гордей… — хрипло выдыхает она, и я только киваю, не отрывая взгляда.
Секунду она стоит неподвижно, а потом молча шагает ко мне, обхватывает руками за шею и всхлипывает, громко, отчаянно, будто всё, что копилось внутри, наконец вырывается наружу.