— Со вчерашнего дня. Мы были у них в гостях.
— Понятно, — он строит гримасу, и в этот момент я замечаю, что его лицо меняется. Он вдруг прикладывает руку к груди, морщится, делает глубокий вдох. Взгляд становится рассеянным, пальцы сжимают подлокотник кресла.
Чёрт!
— Вам плохо? — спрашиваю настороженно, подаваясь вперёд.
— Да, что‑то нехорошо, — говорит он чуть севшим голосом. — Там таблетки на тумбочке… Подай, пожалуйста.
— Да, конечно. — Я быстро подхожу к тумбочке, нахожу блистер, достаю таблетку и подаю ему. Он запивает её водой, откидывается на спинку кресла, прикрывает веки. Его дыхание неровное, на лбу проступает испарина. — Может, Еву позвать? Или скорую вызвать? — я уже готов рвануть к двери.
— Нет, — он поднимает ладонь, останавливая меня. — Сейчас отпустит. Просто переволновался за Еву. Но ей об этом знать не нужно.
— Хорошо, — я киваю и возвращаюсь в кресло.
Мы молчим минут десять. Я смотрю на него, его лицо постепенно расслабляется, дыхание выравнивается.
— Гордей, — голос Владимира Игоревича разрушает тишину. Он уже сидит ровно, спина прямая, взгляд твёрдый, будто и не было того приступа минуту назад. — А теперь давай поговорим серьёзно. Ты должен понять, что я не просто так переживаю за Еву. Да, я в тебе сомневаюсь, потому что не знаю, что ты за человек. А ещё… — он делает паузу, — я очень боюсь потерять Еву. Третьей попытки похищения я не переживу. А судя по настроению бизнес‑врагов, это может снова произойти.
— Какое похищение? — мой голос звучит хрипло, будто я проглотил песок. В груди что‑то сжимается, а в висках начинает стучать.
— Около года назад Еву похитили и пытались меня шантажировать, чтобы я отказался от тендера, — говорит он тихо, но твёрдо. — Похитителей поймали, посадили. А Ева… — он замолкает, сжимая кулаки. Видно, что каждое слово даётся ему с трудом. — Ева неделю была в больнице. А после… — он делает долгую паузу, смотрит в сторону, будто видит что‑то за стеной. — После она ушла в себя. Началась депрессия. Она проходила долгий курс реабилитации, потому что это наложило большой отпечаток.
Я слушаю, и внутри всё холодеет. Картинки складываются в страшную мозаику: её внезапные страхи, крики по ночам, панические атаки в толпе…
— Поэтому она кричит по ночам и в толпе теряет сознание? — спрашиваю я, и мой голос звучит непривычно глухо.
— Да, — он кивает, не отводя взгляда. — Ей тяжело давалось восстановление. А в новогодние каникулы, на базе отдыха, снова пытались это сделать. Но у них не получилось. После всех обстоятельств у Евы снова появились проблемы. Она никому не доверяет, ни с кем не общалась до недавнего времени… А тут, сразу парень.
В комнате повисает тяжёлая тишина. Я перевариваю услышанное, и всё становится на свои места. Теперь понятно, почему Ева такая. Почему она замирает, когда я слишком резко двигаюсь. Почему смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли. Почему так долго решается на каждый шаг. Она боится доверять. Боится обжечься. Боится нанести себе новые раны. Ей трудно делать новые шаги, и она делает их только после того, как всё обдумает, взвесит, проверит тысячу раз. И то, что она всё‑таки решилась быть со мной… Это не просто шаг. Это прыжок в пропасть. Доверие, которое она мне подарила, хрупкое, как стекло. И я не имею права его разбить. Моя маленькая храбрая девочка.
— Я понимаю, — говорю я медленно, глядя прямо в глаза Владимиру Игоревичу. — И обещаю вам: я буду её защищать. Что бы ни случилось.
Он изучает меня долгим, пронзительным взглядом, будто сканирует, проверяет на прочность. Наконец, чуть заметно кивает:
— Посмотрим, Гордей. Посмотрим.
— Владимир Игоревич, я вас понял. А теперь послушайте меня, — я выпрямляюсь в кресле, смотрю ему прямо в глаза, стараясь вложить в слова всю искренность, на которую способен. — У меня к Еве всё серьёзно. Я её люблю. И чтобы ни сказал мой отец, знайте одно: я всегда буду с Евой. Даже если она сейчас не захочет быть рядом.
Я делаю паузу, собираясь с мыслями. В голове проносятся её взгляды осторожные, изучающие, её дрожь в моих объятиях, её нерешительные улыбки.
— Я вижу её страх перед этим. Чувствую её недоверие ко мне. До сих пор не знаю, что она чувствует на самом деле. Но если она хоть как‑то отреагировала на мои чувства… — мой голос чуть дрожит, но я заставляю себя продолжить, — то, возможно, она тоже испытывает то же, что и я. Просто пока сама этого не поняла.
Владимир Игоревич молчит. Долго, напряжённо. Его взгляд становится мягче. Он верит мне?
— Гордей, как ни странно, но я тебе доверяю, — наконец произносит он и встаёт, подходит к окну, всматривается в темноту за стеклом. — Не знаю почему. Может, потому что вижу в твоих глазах то же, что чувствовал сам, когда был молодым.