— Мне нужно уехать на две недели по работе. И со мной не будет связи. Я не хочу оставлять тебя одну.
— Папа, ты всегда летаешь в командировки, — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — В этом нет ничего такого.
— В этот раз есть, — он ставит локти на стол, сцепляет пальцы в замок. — Ты сейчас соберёшь всё необходимое, и вы с Гордеем поедете к нему. Ты поживёшь у него. Так мне будет спокойнее.
— Папа, что‑то случилось? — В груди что‑то обрывается. — Зачем мне переезжать к Гордею? — мой голос звучит чуть громче, чем нужно.
— Так надо. Я потом тебе всё объясню, — он говорит это твёрдо, без возможности возразить. Но я не могу. Не могу просто взять и согласиться.
— Нет, я хочу, чтобы ты объяснил сейчас, — я упираюсь руками в стол, чуть наклоняюсь вперёд. Я не люблю загадки, сюрпризы или секреты, особенно если они касаются моего самого близкого человека. А тем более мне сейчас не нравится его интонация.
Гордей рядом чуть сжимает моё колено, тихо, успокаивающе. Но это не помогает. Внутри закипает раздражение, смешанное с тревогой.
Поживешь у него.
Так мне будет спокойнее.
И что это значит? Почему так срочно? Почему нельзя объяснить прямо сейчас?
Я начинаю беситься, потому что понимаю: они от меня что‑то скрывают. Что‑то серьёзное. И это «что‑то» связано с папой, с Гордеем, со мной и, кажется, с той опасностью, о которой мне никто не говорит.
— Папа, — мой голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. — Если ты сейчас не скажешь, что происходит, я никуда не пойду. Ни к Гордею, ни куда‑либо ещё. Я имею право знать.
Он молчит. Долго. Смотрит на меня так, будто взвешивает каждое слово, каждую эмоцию. Потом переводит взгляд на Гордея тот едва заметно кивает.
— Ев, — Гордей кладёт руку на моё плечо, и я поворачиваюсь к нему. Его взгляд тёплый, но в нём читается настойчивость. — Давай не будем спорить с Владимиром Игоревичем и просто сделаем так, как он говорит.
— Нет! — выпаливаю я слишком резко, даже для себя. Внутри всё бунтует против этой слепой покорности. Почему я должна просто взять и согласиться, ничего не понимая?
— Почему? — Гордей слегка хмурится, но голос остаётся мягким.
— Ева, я сказал и точка. Это не обсуждается. — вмешивается папа, и его тон не оставляет места для споров.
— Но… — пытаюсь возразить я, но он перебивает:
— Никаких «но», Ева. Я тебя прошу, пожалуйста, — добавляет чуть мягче, и вот тут я сдаюсь.
Внутри всё кипит, но я киваю. Хотя толком ничего не понимаю, что происходит. Почему так срочно? Почему нельзя объяснить прямо сейчас? Вопросы роятся в голове, как пчёлы в улье, но я молчу.
Мы продолжаем ужинать. Я почти не чувствую вкуса еды, просто механически пережёвываю, пока мои мысли носятся по кругу. Гордей с отцом что‑то активно обсуждают. По обрывкам фраз я понимаю, что папа интересуется, чем Гордей занимается.
Они остаются на кухне, а я иду собирать необходимые вещи. Получается сделать это быстро, руки сами складывают самое нужное… Через полчаса я уже спускаюсь вниз. Оставляю чемодан в коридоре и направляюсь в сторону кухни, но вдруг останавливаюсь у двери и замираю.
Прислушиваюсь.
— Гордей, если со мной что‑то случится, то защити мою девочку, пожалуйста. И не обижай её, а то я тебя и оттуда достану, — говорит папа строго, но в то же время с едва уловимой усмешкой.
У меня перехватывает дыхание. Что значит «если что‑то случится?» Внутри всё холодеет, пальцы сжимаются в кулаки.
— Хорошо. Не переживайте, — отвечает Гордей твёрдо, без колебаний. — Но почему вы не скажете Еве?
— Я тебе говорил… — начинает папа.
— Я помню, но есть же и другая причина, — настаивает Гордей.
— Есть, — папа тяжело вздыхает, и в этом звуке столько усталости, столько боли, что у меня сжимается сердце. — Я не хочу расстраивать её. И уж тем более не хочу… — он не договаривает.
Я задерживаю дыхание, жду продолжения, но его прерывает настойчивый звонок телефона.
— Да, слушаю… — голос папы мгновенно меняется, становится собранным, деловым. — Я вас понял… Всего доброго!
Тишина.
Руки начинают слегка дрожать. Я пытаюсь собраться, но внутри всё переворачивается.
Защити мою девочку…
Если что‑то случится…
Эти слова звучат в голове снова и снова, как приговор. Глубоко вдыхаю, выпрямляюсь. Нельзя, чтобы они заметили, что я подслушала. Нельзя показывать, как мне страшно.