Делаю пару шагов вперёд и захожу на кухню с улыбкой натянутой, но, надеюсь, убедительной.
— Я всё собрала, — захожу на кухню и смотрю на Гордея и папу. Оба как‑то виновато улыбаются будто дети, которых застали за чем‑то запретным. Я услышала лишь часть разговора, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось. Вроде ничего необычного, но меня это настораживает.
— Это хорошо, — папа кивает, но взгляд у него какой‑то бегающий. Он нервно поправляет манжету рубашки, и я замечаю, что пальцы чуть дрожат.
— Пап, а у тебя всё хорошо? — спрашиваю осторожно, всматриваясь в его лицо.
— Да, почему ты спрашиваешь? — он старается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой. Вижу, как он начинает нервничать: на шее пульсирует вена, а взгляд мечется по кухне, избегая моего.
— Просто спросила, — я пожимаю плечами, стараясь звучать непринуждённо. — А то ты неважно выглядишь.
Папа замирает на мгновение, потом проводит рукой по лицу, будто стряхивая усталость.
— Ева, я просто… устал, — говорит он, но я чувствую это не вся правда. — Много работы, дедлайны, переговоры… Ты же знаешь, как это бывает.
Знаю. Конечно, знаю. Но сейчас всё иначе. Что‑то в его голосе, в том, как он избегает смотреть мне в глаза, кричит: «Ты не всё знаешь».
— Ладно, — киваю я, но внутри всё сжимается от тревоги. — Просто… если что‑то случится, ты ведь мне скажешь? Правда?
Он наконец смотрит на меня прямо, серьёзно.
— Конечно, скажу, — отвечает он твёрдо. — Ты моя дочь. И я всегда буду с тобой честен.
Я киваю, но внутри остаётся горький осадок. Гордей молча наблюдает за нами. Его взгляд тёплый, внимательный будто пытается прочитать мои мысли. Он подходит ближе, чуть касается моего плеча.
— Всё будет хорошо, — шепчет он так тихо, что слышит только я.
Мы с отцом всегда были близки. Ничего особо не скрывали друг от друга, ни радостей, ни страхов, ни глупых подростковых секретов. Он был тем, кто учил меня кататься на велосипеде, кто вытирал слёзы после первой ссоры с подругой, кто сидел у кровати, когда я болела, и рассказывал смешные истории, чтобы я улыбнулась.
Если мама меня спихивала нянькам с вежливой улыбкой и фразой «займись чем‑нибудь», то папа постоянно проводил со мной всё свободное время. Мы ходили в парк кормить уток, ездили на рыбалку, смотрели старые фильмы и спорили, кто из героев поступил правильно. С ним связано столько воспоминаний ярких, тёплых, таких, что стоит закрыть глаза, и они вспыхивают, как кадры из любимого фильма.
Он всегда меня оберегал и защищал. От хулиганов во дворе, от несправедливых учителей, от собственных страхов. А сейчас… просто берёт и соглашается да ещё и отправляет жить к Гордею.
Нет, я не против Гордея. Совсем не против. Но для меня это странно, во‑первых. Резко, неожиданно, будто мир решил ускориться без предупреждения. А во‑вторых, мне кажется, я не готова к такой резкой перемене событий в своей жизни.
Я замираю на мгновение, пытаясь осознать, что происходит.
За последние три недели моя жизнь сделала кульбит и поменялась основательно. Будто кто‑то взял и переставил все фигуры на доске не спрашивая моего мнения. И если бы не ночные кошмары, то я бы, может, и не заметила этого так остро. Думала бы что так и должно быть. Ведь жизнь идёт.
Но сейчас она не идёт, она бежит. Стремительно, неудержимо, будто я на роликах без тормозов, а впереди крутой поворот.
А если через неделю я выйду замуж за Гордея, то я уже не удивлюсь, проносится в голове, и я невольно усмехаюсь. Мысль абсурдная, но… не такая уж невозможная.
Я смотрю на папу, он стоит на крыльце и смотрит на нас. Я понимаю, что он что‑то знает. Что‑то, чего мне пока не говорят. И от этого становится ещё страшнее. Потому что если мой папа, самый надёжный человек на свете, начинает что‑то скрывать, значит, дело серьёзнее, чем я думала.
Глава 31. Гордей
Второй день Ева живёт у меня дома.
Когда мы вернулись от её отца, я не стал с ней разговаривать видел, что ей нужно переварить то, что он сказал ей в кабинете перед отъездом. Она всю дорогу молчала, прислонившись лбом к холодному стеклу, и задумчиво смотрела в окно. Её пальцы нервно теребили край куртки, а взгляд был где‑то далеко, будто она пыталась сложить пазл.
Я постелил ей в комнате, а сам лёг в гостиной на полу. Неудобно, жёстко, но это казалось правильным, дать ей пространство, тишину, время.
Правда, ночью я снова пришёл к Еве на её крики. Тихий, отчаянный вскрик, который, кажется, разрывает что‑то внутри меня. Я вошёл в комнату, осторожно уложил её обратно, погладил по волосам, прошептал что‑то успокаивающее. Сидел рядом у кровати, ждал, пока дыхание станет ровным, а лицо расслабится. А сегодня ночью вообще уснул прямо на полу возле её кровати.