Правда, есть ощущение, что он от меня что‑то скрывает. Не глобальное, может, даже незначительное, но всё равно чувствуется эта недоговорённость. И это немного царапает.
А ещё всю неделю у меня тревожное состояние. Я не могу дозвониться до папы. Дядя Лёша уверяет, что у него всё хорошо, просто занят, связи нет. Но я не верю. Отец никогда не пропадал так надолго. Даже в самых глухих командировках он находил способ позвонить хотя бы на минуту просто сказать, что все в порядке.
Вспоминаю наш последний разговор. Он был взволнован, это было видно по его глазам, по тому, как он нервно поправлял манжету рубашки. Но не сказал, что его беспокоит, только сказал:
— Знаешь, он хороший. И не потому, что сын друга. Я видел, как он на тебя смотрит. И поверил ему, когда он сказал, что всё серьёзно.
Эти слова греют, но тревога не уходит.
Мы неделю провели на выезде три города, два разных часовых пояса. Было безумно интересно: новые арены, незнакомые соперники, адреналин побед. Мы привезли две победы, и Владимир Николаевич, тренер команды, сначала отругал за пару ошибок, а потом всё равно сказал, что гордится ребятами.
Сейчас нам дали два дня выходных. Мы едем ко мне домой «забрать вещи», так я сказала Гордею. Но на самом деле я хочу поговорить с Лидией Ивановной. Она работает у нас много лет, знает папу лучше, чем кто‑либо из прислуги. И если что‑то не так, она, возможно, в курсе.
Внутри всё сжимается от тревоги. Но рядом Гордей и это даёт хоть какую‑то опору. Гордей сидит за рулём, улыбается чему‑то своему, бросает на меня короткие взгляды тёплые, внимательные. Может, он и правда тот, кому можно довериться до конца? Тот, кто не подведёт?
Из‑за раздумий не замечаю, как мы доехали до дома. Гордей отстёгивает ремень безопасности и тянется к ручке двери.
— Гордей, — я беру его за руку, останавливая. — Подожди в машине, я быстро.
— Точно? — он хмурится, взгляд становится настороженным. Я вижу, как в его глазах мелькает тревога, он чувствует, что что‑то не так.
— Да, — улыбаюсь ему как можно увереннее и коротко целую в губы. — Я на пару минут.
Он кивает, хотя видно, что не до конца верит. Но отпускает мою руку. Я выхожу из машины и иду в сторону дома шаги тяжёлые, будто ноги налились свинцом. Дом встречает меня тишиной. Слишком давящей, непривычной. В нём всегда было шумно: голоса прислуги, телефон, телевизор, папа, что‑то напевающий себе под нос… А сейчас только с кухни доносятся приглушённые голоса. Я замираю на мгновение, потом тихо подхожу ближе.
— Лёш, как там Вова? — слышу голос Лидии Ивановны. Её тон непривычно встревоженный.
— Всё хорошо, — отвечает дядя Лёша. Его голос звучит ровно, но в нём слышится усталость. — Операция прошла успешно, и сегодня утром его уже перевели в палату.
Рука сама собой взлетает ко рту.
Папу оперировали?
В голове взрывается тысяча вопросов. Почему он мне не сказал? Почему скрыл? Поэтому отправил жить к Гордею? Чтобы я не волновалась? Или чтобы не мешала?
Чувствую, как меня начинает колотить. Дрожь начинается где‑то внутри, в груди, а потом разливается по всему телу руки, ноги, даже кончики пальцев трясутся. В глазах щиплет, слёзы накатывают мгновенно, горячие, солёные, они стекают по щекам. Я делаю шаг назад, потом ещё один, но ноги не держат. Оседаю на пол, прислоняюсь к стене, хватаюсь за неё, будто она может удержать меня от падения в эту чёрную пропасть паники.
Почему? Почему ты не сказал мне, папа?
Мир вокруг начинает расплываться. Голоса с кухни отдаляются, превращаются в гул. Свет меркнет, тени сгущаются, и…
Темнота.
***
Просыпаюсь от резкого запаха, что‑то едкое ударяет в нос, заставляет поморщиться и открыть глаза.
— Ева, девочка моя, ты меня напугала, — Гордей прижимает меня к себе, и я, ещё не до конца придя в себя, смотрю на него, потом на дядю Лёшу и Лидию Ивановну, которые стоят за его спиной. Я лежу на диване в гостиной. Похоже, я всё‑таки упала в обморок.
— Дядя Лёша, — отстраняюсь от Гордея: его объятия такие крепкие, что дышать тяжело, — что с папой? И почему ему сделали операцию?
Вижу, как все замирают. В глазах каждого паника, даже у Гордея. Неужели он тоже всё знал и ничего мне не сказал? Эта мысль бьёт сильнее любого удара. Внутри всё сжимается, горло перехватывает.
Сажусь на диван, жду ответа, но дядя Лёша медлит. Молчание становится невыносимым.
— Евушка, твой отец в больнице, — чуть мягче говорит Лидия Ивановна, делая шаг вперёд.
— Я это уже поняла, — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо. — Но почему никто не сказал мне об этом? Что с ним? — по щекам катятся слёзы, я даже не пытаюсь их сдерживать. Да, я сентиментальная. Да, я переживаю за своего отца! И пусть это будет самая страшная правда, я должна её знать.