— Ев, — начинает дядя Лёша, потирает переносицу, словно подбирая слова. — У него появились проблемы с сердцем. С каждым днём ему становилось хуже, и без операции он бы не протянул и месяца. Он не хотел тебя пугать и расстраивать, и нам запретил говорить.
— А ты? — Я перевожу взгляд на Гордея. Голос звучит глухо. — Ты знал?
Он опускает голову. И я понимаю, да, он знал. Всё это время знал, а мне ни слова. Внутри что‑то обрывается.
— Ев… — пытается что‑то сказать Гордей, но я перебиваю:
— Дядя Лёша, — мой голос звучит неожиданно твёрдо, почти холодно. — Отвезите меня к папе. Пожалуйста.
— Ева, он меня прибьёт. Он просил ничего тебе не говорить.
— Мне плевать, просил он или не просил. Это мой папа. Если вы мне отказываетесь помочь, то я сама найду больницу, сама доберусь пешком, на такси, на чём угодно. Я должна его увидеть. Сейчас.
Встаю с дивана, но мир вдруг качается, ноги не держат, и я снова падаю на подушки, зажмуриваюсь, пытаясь унять головокружение. Чувствую, как Гордей обнимает меня за плечи, целует в макушку нежно, заботливо. Хочу оттолкнуть его, разорвать эту близость, но сил нет: ни физических, ни моральных.
— Ева, я отвезу тебя, — слышу голос дяди Лёши: он присаживается передо мной на корточки, смотрит в глаза.
Я киваю и осторожно, почти резко вырываюсь из объятий Гордея. Не хочу сейчас его прикосновений. Не хочу видеть его лица, в котором, наверное, читается виноватое раскаяние.
— Я тебя отвезу, — настаивает Гордей, делает шаг ко мне.
— Нет, — говорю чётко, и голос не дрожит, хотя внутри всё кувыркается, будто я в центрифуге. — Меня дядя Лёша отвезёт. А обратно я вернусь сюда, поэтому ты можешь ехать домой.
Слова звучат жёстче, чем я хотела, но я не беру их назад. Сейчас мне нужно расстояние, чтобы разобраться в себе, в своих чувствах, в том, что произошло.
Выхожу из гостиной, на автомате беру сумку в коридоре пальцы еле слушаются. Распахиваю входную дверь и выхожу на улицу. Вдыхаю полной грудью холодный воздух, он обжигает лёгкие, но помогает прийти в себя хоть немного.
Не понимаю, почему мне никто не сказал?
Зачем скрывать от меня такие вещи? Почему папа не доверился мне? Я же не хрупкая фарфоровая кукла. Я его дочь. Я имею право знать, когда с ним что‑то не так.
Как так можно?
Внутри всё горит от обиды. Боль смешивается с горечью, а ещё с разочарованием. И больше всего оно касается Гордея. Я же ему доверяла. Понемногу, шаг за шагом, открывалась ему, позволяла быть рядом. А сейчас… Сейчас так больно, что даже дышать тяжело. И неприятно от осознания, что он знал. Знал и молчал.
Опираюсь рукой о стену дома, закрываю глаза. Я же не маленькая девочка. Я могу выдержать правду, какой бы горькой она ни была. Могу поддержать, могу быть рядом, могу помочь. Но как это сделать, если от меня всё скрывают?
Сжимаю кулаки, заставляю себя выпрямиться. Слезы уже не текут они где‑то внутри, застыли ледяными иглами.
— Поехали, дядя Лёша, — говорю, когда он выходит следом. — Поехали к папе.
Он молча кивает, открывает передо мной дверь машины. Я сажусь, бросаю последний взгляд на дом и на Гордея, который стоит в дверях. Его лицо искажено болью, он хочет что‑то сказать, но я отворачиваюсь.
Сейчас главное папа. Всё остальное потом.
Глава 33. Ева
Мы доехали до больницы быстро. Время приёма ещё не закончилось, поэтому нас пропустили, но предупредили, что визит должен быть недолгим.
Дядя Лёша остаётся в коридоре, а я легонько стучу и открываю дверь палаты. Отец лежит на кровати, бледный, осунувшийся, заметно похудел. От этого вида у меня перехватывает дыхание, а в груди что‑то сжимается до боли.
— Ева… — он удивлённо вскидывает бровь, явно не ожидая меня здесь увидеть.
— Привет, пап, — говорю хрипло, голос дрожит, в носу начинает щипать. Я делаю шаг к кровати, стараясь не расплакаться прямо сейчас.
— Ева, что ты тут делаешь?
— У меня к тебе другой вопрос, папа. Почему?
— Что почему?
— Почему ты мне не сказал? — мой голос звучит громче, чем я планировала, но я не могу сдержать эмоции.
— Ев, — он говорит хрипло, с трудом, — я боялся тебя расстроить и...
— А по‑твоему, я сейчас не расстроена? — перебиваю его, и слёзы уже катятся по щекам. — Папа, ты мой самый близкий и родной человек, которому я доверяю. Зачем ты так со мной? Почему решил, что я не справлюсь? Что не смогу быть рядом, когда тебе тяжело?