Фейольд, уже получивший в челюсть, еще худо-бедно держал себя в руках, но его спутники были попроще, пробовали «отгавкиваться», как сказал староста. В итоге, по словам все того же старосты, когда один из подельников мага лягнул сержанта, «стражники отвели душу». Одного, самого ретивого из бандитов, отделали так, что пару дней спустя староста сомневался в том, что «орел» до суда дотянет.
Такие подробности Триену не нравились, зато объясняли, почему в видении только один человек сопровождал Фейольда.
Общение с Алимой радовало. Поначалу она была скованной, будто заледеневшей, теперь же во взгляде появилась не только упрямая решимость выжить любой ценой, но и тепло, сердечность. Что-то безвозвратно изменилось в ней, когда она уверилась в том, что Триен не станет склонять ее к близости. Видимо, она этого всерьез опасалась.
Лицо все чаще озаряла улыбка, девушка откликалась на шутки и, казалось, получала удовольствие от разговоров с шаманом. Она спрашивала и о нем, о его семье, искренне интересовалась Триеном. Это льстило и грело душу. Чудесные перемены явно шли Алиме на пользу и подпитывали уверенность Триена в том, что он не зря собрался в Каганат, не зря положился на чутье, подсказавшее, что девушку нужно спасти во что бы то ни стало.
Резерв после искусственных подпиток восстанавливался медленно, но вызванные этим слабость и ломота в теле не шли ни в какое сравнение с тем, как истощал Алиму ошейник. Было очевидно, что каждое превращение буквально выпивало ее жизненную силу. В лисьем облике она вообще валилась с ног и засыпала на ходу, в человеческом быстро уставала. Но все равно пыталась заботиться о Триене, готовила еду, поливала растения, хоть он и убеждал девушку, что сам отлично со всем справится. Она лишь улыбалась и делала по-своему.
«Забота не может быть только в одну сторону», — эти ее слова Триен не раз вспоминал. А после очередного общения с пуповчанами понял, что очень давно не получал подтверждения этой простой истины. Деревенские уважали своего шамана, платили добром за добро и в некоторой степени предоплачивали его помощь в будущем. Такое отношение никак не вписывалось в представления Триена о заботе.
В Зелпине, где жили родители и брат с семьей, все было иначе, но там Триен бывал редко и не задерживался надолго. Самое больше на три недели. Иначе Санхи и все прошлые перевоплощения не давали жизни и в случае, если резерв был полон.
Алима, сама того не зная, подарила Триену ощущение дома, восхитительное чувство, что он кому-то дорог. Рядом с ней, даже от мысли о ней, на душе становилось светло и радостно, как никогда и ни с кем прежде. И как бы Триен ни корил себя за это, но ему нравилось, когда Алима была в лисьем облике. Тогда можно было прикасаться к ней, гладить темно-рыжий мех, и это не выглядело попыткой приставать к девушке. При этом, что было куда важней, Алиме явно нравилась такая ласка.
Внимательный осмотр чар ошейника подтвердил прежний неутешительный вывод: Триен не знал, с какой стороны подступиться к плетениям так, чтобы колдовство Фейольда не убило Алиму. Триен, похвалив себя за предусмотрительность, провел ритуал с припасенным волосом мага, а после него очень радовался тому, что решил заглядывать в прошлое без девушки и у черного могильного камня. Ритуал, послушно показавший чары и порядок их наложения на ошейник, вышел из-под контроля. Санхи боялась избранного Триеном пути и воспользовалась возможностью поговорить.
Видение о собственной смерти в этот раз было ярче, обрело цвета и запахи, ведь теперь в медной миске сгорел волос Фейольда. Грудь болела в том месте, куда вонзился болт, дышать стало тяжело. Санхи подошла ближе, пальцем ткнула именно туда, и боль стала невыносимой. Триен хотел защититься, но не мог даже пошевелиться. Сердце пропустило несколько ударов, по щекам потекли слезы, горло перехватило, вдохнуть он не мог.
— Ты хочешь этого на самом деле? — рявкнула Санхи и убрала руку.
Воздух, глубокие сиплые вдохи, непередаваемое облегчение. Острая, пронизывающая грудь боль ушла, осталось лишь глухое напоминание. Накатила такая слабость, что Триен боялся упасть в костер.
— Ты там сдохнешь! — отрезала Санхи. — Идешь на поводу у Заплечного, а ему только этого и надо!
Больше Триен не помнил ничего — потерял сознание и пришел в себя лишь на рассвете. Рядом лежал волк-хранитель, на роге откатившегося в сторону ритуального головного убора сидела призрачная сова. Χранители своим присутствием напомнили то ошеломляющее, пьянящее счастье, которое испытали получившие посмертие животные, и укрепили решимость Триена. Пусть он сам не получит награду, раз уж Смерть назвал ее, и жертва больше не считается бескорыстной. Пусть. Но Алима вернется домой к родным, освободится от ошейника и будет жить. Уверенность в том, что будет именно так, уже достаточная награда.
При новом придирчивом осмотре ошейника с учетом полученных в ритуале сведений обнаружились и слабые места плетений. К сожалению, расчеты формул ключей и затрат магии, как и расположение чар на артефакте, даже после нескольких перепроверок однозначно показывали, что для снятия ошейника потребуются усилия двух магов. Никто в одиночку не смог бы одновременно ломать одни чары и удерживать при этом охрупчившиеся другие.
Это стало очередным подтверждением тому, что Алиме нужно вернуться в Каганат. Ρасчеты показали, что естественное стремление девушки не прихоть, а жизненная необходимость. Ее родные могли снять ошейник, у одного лишь Триена не было шансов избавить девушку от этой истощающей, медленно убивающей ее вещи.
Все записи Триен не просто показал Алиме, но и попросил ее сделать нужные вычисления самостоятельно. Ему не хотелось, чтобы она пришла к неверному выводу и подумала, будто он недостаточно старается или не хочет напрягаться. Вначале девушка увлеченно считала, вчитывалась в записанные шаманом формулы, но, увидев еще два листа с заметками и поисками разных путей решения, встала из-за стола и обняла Триена.
— Я знаю, что ты хочешь мне добра. Знаю. Это не нуждается в доказательствах, — она отстранилась, посмотрела ему в глаза: — Спасибо тебе.
В эту минуту Алима, сияющая теплым внутренним светом, казалась особенно прекрасной, и Триен не решился ответить и нарушить волшебство момента. Οн лишь обнял девушку, прижался щекой к ее волосам, вдохнул едва уловимый запах череды и молил богов защищать Алиму, беречь от невзгод. Особенно потом, когда его не станет, когда ей придется продолжать путь одной.
Вспомнилось условие Зеленоглазого ничего не говорить Алиме о делах шамана и Смерти. Даже не будь этой оговорки, Триен никогда не сказал бы девушке, какую цену заплатит за помощь ей. Никогда не стал бы обременять Алиму столь горьким знанием, а теперь понял, что эта светлая девушка как никто заслуживает того, чтобы жертвовать ради нее всем.
Дни, ушедшие на восполнение резерва и расчет формул, не прошли даром. За почти три недели знакомства Алима окрепла, набралась сил, ее рука полностью восстановилась, хоть и побаливала немного. Триен знал, что это скоро пройдет, а девушка в его выводах не сомневалась. Он постепенно подготовил все к отъезду, стараясь не думать о том, что уезжает навсегда, и не показывать это Алиме.
Она подогнала по размеру женскую одежду, обувь для нее тоже нашлась, а вторую лошадь Триен решил купить в Наскосе. Показываться с Алимой в Пупе он не хотел. Предубеждение против этого было сильным, а Триен старался прислушиваться к чутью. Оно же советовало не брать с собой много денег, хотя изначально он не только собирался заехать в Зелпин попрощаться с родными, но и отдать им все сбережения.
Вечером перед отъездом Триен наведался в Пуп, предупредил старосту, что уезжает.
— В Зелпин семью проведать, да? — догадался тот.
— Совершенно верно, — кивнул шаман. — В этот раз месяца на полтора.
— Χорошо, если кто пришлый тебя, тунтье, искать будет, так и скажу. Доброй дороги, да хранят тебя боги!