— Конечно, я понимаю. Делай, что нужно. И, пожалуйста, — взяв его за руки, попросила я, — возьми мою магию, если сможешь. И до того, как сам будешь уже на грани. Пообещай мне это!
— Обещаю, — коротко выдохнул он и обнял меня.
Шаманский ритуал изнутри не походил ни капли на известные мне чары. Да, природа магии точно была схожа. Этому я получила новое и неоспоримое подтверждение. Но все остальное разнилось так, как я и представить не могла. Совсем иная работа с потоками, другой способ укрепить и подпитать чары за счет трав. Триен не прикасался к раненому простой рукой, как я привыкла. Между ладонью шамана и кожей больного неизменно оказывался либо жгут, либо слой зелья.
Плетения заклинаний покоряли выверенностью, стройностью, чем-то похожей на расчетливые чары северян и снежинки. Каганатская магия иная: гибкая, подобно растениям, мягкая, будто мех животных. В магии мэдлэгч чувствуется музыка, отголоски мелодии гуцинь. Даже у мужчин, если они колдуют. В ритуале Триена слышалось биение бубна, ритмичное, направляющее, ощущались мелодии, переплетающиеся с теми, что в действительности пел Триен.
Слова, которых я не понимала, десятки самых разных запахов, дым, щекочущий и густой, будто послушная нить в руках мастера, транс, в который все глубже затягивал меня голос Триена и звуки несуществующего бубна. На моих глазах грязь, камушки и щепки уходили из ран. Разорванные края внутренностей склеивались прочно, и я знала, что самая опасная рана в итоге заживет почти бесследно. Брюшная пленка, мышцы, кожа — все очищалось и соединялось. На рану слой за слоем ложились заклинания. Чтобы не было воспаления, кровотечения, повторного разрыва. Чары, уменьшающие боль и отек, легли последними и остались на коже тонкой сияющей золотом сеточкой.
Когда Триен начал возвращать на место торчащую из руки кость, я почувствовала, как из меня тонкой струйкой потянулась магия. Мысленно поблагодарив Триена за то, что держал слово, проследила за тем, как нить моего волшебства вплетается в общее полотно заклятий.
Восхитительное ощущение причастности к чему-то настолько прекрасному, сияло у меня в груди. Думаю, Триен понимал, насколько я признательна ему за то, что вплел меня в ритуал. Ведь для меня это была первая за год возможность чувствовать волшебство по-настоящему.
Он работал сосредоточенно, очень аккуратно и бережно. Силы его чар не хватало, чтобы за считанные часы срастить кости, но я не знала и мэдлэгч, которому удалось бы подобное. И все же наживо соединенные обломки уже не распались бы, даже если по местам перелома ударили.
Свечи таяли, до последней травинки истлели жгуты, моя сила уходила ровно, расходовалась щадяще, а я мысленно упрашивала Триена брать больше. Теперь было совершенно очевидно, что у него самого не осталось почти ни капли резерва.
Ρитуал закончился. Незримый бубен смолк, разом погасли свечи, будто их задуло ветром. Рядом стоял на коленях Триен, и только тогда я почувствовала, как ужасно затекли ноги за часы, проведенные в такой же позе без движения. Он повернулся ко мне, хорошо различимый в свете фонаря, который зажгли во дворе. Спокойная улыбка человека, справившегося с очень трудным делом, благодарность во взгляде.
— У меня не получилось бы без тебя. Спасибо за помощь, — голос был хриплым от усталости, а я знала, что Триен едва держится.
— У тебя прекрасная магия, — прошептала я.
Он ласково, даже любовно погладил мою щеку тыльной стороной пальцев, от долгожданного и такого нежного прикосновения стуком зашлось сердце. Триен обнял меня, я обхватила его обеими руками и, прижимаясь к груди, жалела, что он не поцеловал меня.
— Я умер? — чужой сиплый голос нарушил объятия.
Триен повернулся к раненому.
— Нет, хотя был близок к тому.
— А вы не ангелы Триединой? Вы светитесь, — на лице мужчины ясно читалось благоговение, в глазах блестели слезы.
Триен замялся на мгновение, покачал головой:
— Это остаточное сияние целебных плетений. Но с божьей помощью ты поживешь ещё на этом свете. Лежи, не двигайся. Тебе сейчас нужен полный покой.
Он встал, подал мне руки.
— Попробуй. Я понимаю, что ноги затекли. Я удержу, если пошатнешься, — пообещал Триен.
И я знала, что это так. Что всегда могу положиться на него, довериться, что он убережет и от падения на пол, и от падения духом.
— Ты очень помогла сегодня, — снова обняв меня, сказал он. — И та магия, твой дар, который я почувствовал, прекрасен.
— Ты творил удивительное волшебство. И я очень рада, что стала его частью, — я нежно прижималась к Триену, и было совершенно все равно, смотрит человек или нет.
Мы долго так простояли, приходили в себя, ноги мерзко кололо, колени подгибались, но выпустить Триена из рук было выше моих сил. Казалось, и ему мысль разрушить объятия претила.
Во дворе собралось несколько десятков людей. К тем, кто принес раненого, пришли их родственники, принесли еду и воду. Подтянулись соседи, ведь происходило что-то необычное. Женщина, которая чуть не стала вдовой, бросилась к крыльцу, рухнула на колени и, сложив руки в молитвенном жесте, смотрела на Триена так, будто видела не человека, а Εго пророка-небожителя. В некоторой степени так и было, и не имело значения, какие именно боги и силы помогали Триену в ритуале.
— Он будет жить, — окончательный, веский вердикт, казалось, слышали и на дальнем конце улицы. И в тот же миг напряженная тишина хрупнула, взорвалась возгласами ликования.
Жена раненого упала Триену в ноги, разрыдалась. Он бережно поднял ее, приговаривая, что все самое страшное уже позади. Отец Триена поспешил сыну на помощь, по его просьбе вошел в дом, зажег свет.
— Нужны носилки и добровольцы, которые отнесут больного домой, — обведя взглядом толпу, сказал Триен. Тут же к крыльцу подошли трое мужчин, четвертый остался у калитки, показывая на припасенные носилки.
Меня поманила вниз мама Триена, накинула мне на плечи шерстяной плед:
— Он всегда после ритуалов мерзнет, — сказала она, обняв меня. — А ты ему помогала, поди, тоже продрогла.
Да, продрогла. И это особенно стало заметно сейчас, когда Триен занимался другими делами. Я поблагодарила, плотней закуталась в плед.
— Он объяснил, что ты от усталости можешь перекинуться ненароком, — понизив голос, сказала госпожа Льинна. — А тут народу полно. Им о таком знать не след. Давай-ка мы с тобой пойдем к Симорту и Каттиш, что скажешь, лисонька?
Неуловимо сказочное обращение и ярко выраженная забота согрели лучше всяких пледов. В который раз отметив, что Триен очень похож на мать, я кивнула, улыбаясь.
— Триен туда же придет, — заверила она. — Нас же ждут.
Боже, сколько душевного тепла и любви в этой простой фразе! «Нас ждут», — и уже не нужно пояснять ничего.
Симорт и его жена жили недалеко, знали о раненом и обрадовались, увидев меня. Через каких-то четверть часа пришли и Триен с отцом, часы на далекой церкви как раз отзвонили полночь. Вкуса еды я не чувствовала, запахов не ощущала и думала с трудом. Мысли омрачала близость превращения, я знала, что оно может вот-вот произойти, и не хотела этого.
Позже, когда Каттиш забрала у меня тарелку из-под рагу и поставила другую со сладким пирогом, я сообразила, что ем левой рукой, а правой держусь за Триена. Его пальцы, переплетенные с моими, вообще были единственным, что я в ту ночь действительно чувствовала.
Очень смутно помнила, как мы вернулись в дом его родителей. Тело будто двигалось само, а разум уже спал. Хоть и не я вела ритуал, но расход магии был большим, очень большим. От такого истощения я за год плена отвыкла, потому чувство, что внутри, в сердце и легких, все выжжено до пепла, причиняло боль и навевало глупые и печальные мысли. Я знала, что нужно выспаться, восстановиться, что днем вкусная еда поможет, а короткие, но оттого лишь более драгоценные прикосновения Триена излечат.