— И что? — Остановилась у дверей, глянув на него пренебрежительно и безразлично. — Зачем тебе это?
— Вдруг захочу поцеловать тебя еще раз?
— Да ни за что на свете!
Почесал крылатую птицу, набитую на шее.
— Это мы еще посмотрим.
— Слышь ты, мистер самонадеянность. — Внимательно посмотрела на него. — Я мечтаю больше тебя никогда не увидеть, понял?
— Что-то мне подсказывает, что все получится с точностью до наоборот! — Улыбнулся так, словно ничего необычного только что не произошло между нами. Так, словно бы мы были знакомы миллион лет и каждый день прощались вот так, у этого подъезда.
— Обойдешься!
— Спорим? — Ловким движением спустил очки на глаза.
— Чего?
— Спорим, что я буду тебя целовать и еще не раз?
Сегодня определенно странный день. Я с вызовом сложила руки на груди.
— Аха-ха! Никогда!
Его не смутил мой отказ. Наоборот, улыбка растянулась в язвительную усмешку.
— О втором поцелуе ты попросишь меня сама, как тебе? — Достал сигарету, прикурил от зажигалки и выдохнул несколько колечек в сторону от меня.
— Иди-ка ты подальше. — Закусила губу. — Вон, дуй отсюда, катись колбаской!
— Если я, конечно, не сдержусь, то поцелую тебя сам.
Я рассмеялась, будто услышала самую смешную шутку в своей жизни. Нарочито и, как мне самой показалось, вполне эффектно.
— Размечтался! — Выдохнула, стараясь держать лицо.
Мне начинали нравиться его целеустремленность и упрямство. Только вот и я крепкий орешек. Не по зубам такому, как он.
— Но придет день, когда ты сама будешь просить поцеловать тебя. Спорим?
— Я? — Оглядела его с ног до головы. Презрительно и брезгливо. — Никогда!
— Тогда спорим? — Насмешливо и с вызовом посмотрел на меня, вытягивая руку.
— Нет.
— Спорим?
— А черт с тобой! — Я-то в себе уверена. — Давай!
Наши ладони сплелись в крепком рукопожатии. Мои маленькие и хрупкие и его — горячие и сильные.
— Если ты проиграешь… — Посмотрел загадочно, как обычно забираясь своими глазищами в самую душу. — А ты проиграешь. Короче, если ты проиграешь, я собственными руками сделаю тебе татуху.
— Что?!
— Да. Какую захочу и где захочу. На мое усмотрение.
— Да пожалуйста. Тебе все равно не светит. А я что получу?
— Ну, если ты будешь стойко держаться до самой старости, то перед смертью сможешь сказать, что выиграла.
— Пф… Какой дурацкий спор.
— Но ты проиграешь гораздо быстрее.
— Ты всегда такой самоуверенный?
— Абсолютно.
— Тем приятнее будет тебя обломать.
— Не выйдет. — Засиял ярче новогодней елки. — Ты на меня запала. По глазам вижу.
— Конченый псих. — Отмахнулась, открывая дверь.
— Пока, лилипут!
— Пока, дылда!
— Мой полурослик….
Даже дыхание перехватило. Мой… Сказано смело и… многообещающе.
— Каланча! — Не растерялась я.
— Клопик мой диванный…
— Вот дубина!
— Я запомнил, где ты живешь.
— Катись уже! — Бросила я и скрылась в подъезде.
Ужасно хотелось добежать до окошка между первым и вторым этажом и посмотреть, как он удаляется вдаль по дороге, мелькая бело-черной полосатой спиной. Но громкие шаги на лестнице заставили меня вернуться к реальности. Похоже, это было тем самым, чего я так сильно боялась.
Пашка вывернул из-за угла и торопливо засеменил по ступенькам вниз в одних пижамных брюках и старых тапках. С голым торсом и всклокоченными после сна волосами. Несся напролом, грозя смести все на своем пути. Даже меня в темноте тамбура заметил не сразу.
Я преградила ему путь, крепко обхватив за руки.
— Нет, ты пусти меня! — Он резко выдернул свои запястья из моих ладоней.
— Паш, нет, Паша. Паша! — Поняв, что он завелся сильнее положенного, я запрыгнула на него, обвивая сразу руками и ногами, и уткнулась носом в шею.
Он остановился, пытаясь освободиться, но мои объятия были крепче, чем у ленивца, обхватившего дерево. Брат замер, тяжело дыша. Его руки встрепенулись, замерли в воздухе и обреченно опустились на мою спину.
— Тебе придется объяснить, что это за размалеванный уркаган стоял с тобой возле подъезда. И почему он посмел распускать свои клешни.
— Хорошо. Только пойдем домой?
— И еще почему ты не даешь мне похоронить его прямо сейчас.
— Хорошо, — я спустилась и подтолкнула его по направлению к лифту. — Только дома, ладно?
— Угу, — проворчал он, недовольно поджимая упрямые губы, что были точной копией моих собственных.
Я вплела свои пальцы в его и осторожно сжала руку брата, грубую, сухую. Все еще боясь, что он может передумать и рвануть к выходу. Все его чертова вспыльчивость. Именно из-за нее я так и не решилась тогда рассказывать Пашке про себя и Костыля.