— Ничего и не тянул.
— Тянул.
— Не было ничего такого. И вообще, ты его не знаешь.
— А ты знаешь?
— Хм. — Чтобы спрятать глаза, мне пришлось вернуться к нарезанию бутербродов. — Павлик, тебе нужно быть спокойнее. Никто не собирался причинить мне вреда. И вообще, ты мне не отец.
— Согласен. — Усмехнулся брат. — А где твой отец?
Я закусила губу. Подлый Крысь, мурча самым наглым образом, терся о мои ноги. Отрезала ему самый краешек колбаски и скинула со стола.
— Чай будешь? — Обратилась к брату.
— Конечно. — Смягчился Пашка. — Я же только что продрал глаза. Жрать хочу жутко.
Молча сделала бутерброды. Брату, как обычно, с колбасой толщиной с мой кулак. Разлила чай по чашкам, кинула в них кусочки лимона. Прежде чем сесть, запустила руку в карман джинсов и выудила оттуда… Чтобы вы думали? Чертов пропуск! Тысячу татуированных чертей!
Надо же было так опростоволоситься. В голове вихрем пронеслись мысли о череде случайностей. Будильник, автобус, пропуск, скамейка. Многих звеньев этой цепи, в частности нескольких знаменательных событий, я тронула свои губы, могло и не произойти сегодня. Может, так и было задумано?
— Что ты лыбишься?
Я так погрузилась в свои мысли, что голос Пашки заставил меня подскочить на стуле.
— Так. Ничего.
— Говори уже.
— Да не попала сегодня на зачет из-за пропуска. Не могла найти. А он все это время лежал в кармане джинсов.
— Не нравится мне. — Заметил он, глядя, как я на глазах превращаюсь в помидор.
— Что?
— То, какой счастливой ты выглядишь.
— Разве? — Не получалось даже контролировать свое дыхание.
— Ага. Давно тебя такой не видел. — Суриков шумно отхлебнул из своей чашки.
— Тебе показалось.
— Что, даже не расскажешь мне, кто твой провожатый? — Посмотрел в глаза и улыбнулся. Первый раз за день. И как-то по-доброму. — Раз уж ты даже не бесишься, что тебе придется пересдавать зачет.
— Нет. Не расскажу.
— Как его зовут? — Голос брата стал таким нежным, таким задушевным.
— Не знаю, — ответила я, не подумав, и тут же заметила, как гигантский астероид рождается в глазах Сурикова, чтобы прорваться через атмосферу и обрушиться на мою голову. Даже жевать бутерброд перестала.
Пашка молчал. Долго сверлил меня взглядом, сжимая и разжимая кулаки, наконец, выдохнул и сказал:
— Хорошо, не говори. Не маленькая девочка.
— Спасибо, — чувствуя облегчение, прошептала я.
— Но если он посмеет тебя обидеть…
— Знаю-знаю! — Отмахнулась, как от назойливой мухи.
— Вот так-то лучше. — Не сводя с меня испытующего взгляда, кивнул брат и вцепился зубами в бутерброд.
Черт с ним, с пальто. Мысли метались между преподавателем, встреча с которым так и не состоялась, и странным парнем, который так подло подшутил надо мной. Суждено ли с ним еще увидеться? И хочу ли я этого?
Кто он, вообще, такой? Откуда взялся?
— Ты точно витаешь в облаках, — заметил Пашка, кидая очередной кусок колбасы коту.
— Вот и нет, — ответила я, все еще ощущая гнев, перемешавшийся с интересом и удивлением от недавно произошедшего.
Долгое молчание, прерываемое лишь редким чавканьем брата-поросенка.
— Точно тебе говорю, — он начал трясти головой, как ненормальный.
— Отвали уже, — встала, забрала чашки обоих и принялась мыть.
Пашка встал, не удосужившись даже убрать за собой крошки со стола, и вышел. Из его комнаты тут же послышались звуки гитарного перебора.
— Заходил вчера к вам в кафе. — Окликнул он меня, когда я проходила мимо его комнаты.
— И? — Вошла и устало плюхнулась на его кровать. Прямо в одежде. — Опять хотел на Солнцеву посмотреть?
— Ага!
— И как?
Пашка мечтательно закатил глаза.
— Нормально так…
— Ох, Суриков, она тебе не по зубам. Это я тебе точно говорю.
— Чего это?
— Ну, ей мужчины нравятся, понимаешь? Такие чтоб мужчины-мужчины! — Я напрягла бицепсы, изображая кого-то вроде Халка или Шварца. — Чтоб сила, борода православная и чесночный дух на полкилометра!
— Пф! — Не злите Павлика. Брат весь надулся, вскидывая брови вверх. — Да я ее заполучу на раз-два. Спорим?
— Ой, нет. Хватит мне споров на сегодня! — Я заложила руки за голову. — Солнцевой я сказала то же самое. Что без таких ухажеров, как мой брат, она точно обойдется.
— Почему это? — Он казался оскорбленным. — Ты сейчас разбила чужое счастье, детка.
— Да на хрена ей такой лоботряс, как ты?