Потапов повернулся к Бакланову, проглотил комок, подступивший к горлу.
— Жив, говорю, здоров. Живет по-прежнему на выселке. Границу охраняет. «Привет ему передайте — большущий, большущий!» — наказал Заиграев. Вот видите, Моисей Васильевич, вас и в Москве помнят.
Последние слова Бакланова потонули в громе аплодисментов.
— Спасибо, Иван Васильевич, за доброе слово! — прошептал Моисей.
— Спасибо вам, дорогой Моисей Васильевич. От лица службы — спасибо! — ответил Бакланов. Он крепко пожал старику руку, обнял его и расцеловал. — Разрешите в заключение, Моисей Васильевич, и вы, Фекла Савельевна, пожелать вам от имени командования и всех здесь присутствующих крепкого здоровья и столетнего веку жизни!
Свою речь Бакланов закончил обращением к пограничникам:
— Служите Родине, товарищи, так же честно, как Моисей Васильевич!
Старик видел, как неистово хлопали в ладоши Пушин, Слезкин, Кукушкин, колхозники, видел, как утирала слезы его старуха; слышал, как кряхтел сидевшей за ним Федореев, шептавший что-то на ухо Плетневу. Потом зал потонул в непроглядном тумане. По щеке побежали горячие струйки.
Как сквозь сон услыхал Моисей слова приветственной телеграммы командования округа, начальника отряда Турова, пожелания Торопова и Плетнева, председателя сельского совета, колхозников, пограничников.
Затем Бакланов от имени командования отряда вручил Моисею подарок — новенький, блестевший вороненой сталью бельгийский винчестер с памятной монограммой: «М. В. Потапову — от Н-ского погранотряда, за мужество». Пока старик рассматривал преподнесенное ему оружие, подполковник спустился со сцены, подошел к Фекле и повязал ей на плечи цветастую кашемировую шаль. Старуха низко поклонилась.
На сцену резво взбежал Мишка Павличенко и, сказав «от меня», вручил юбиляру охотничий нож в коричневых замшевых ножнах.
Повторив Мишкино «от меня», Айбек передал Потапову изрезанную замысловатым узором кленовую трубку. «Живите, пока не прокурите чубук, — пожелал он и тут же пояснил: — Я гильзу внутрь вставил».
Блеснула яркая вспышка магния. Это корреспондент пограничной газеты запечатлел один из торжественных моментов юбилейного вечера…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Наступил 1945 год. Была середина января. Панькин уехал в отряд на сборы. И опять Торопов с головой ушел в службу. И опять нелегко было одному.
«Хоть бы мне куда-нибудь съездить! — думал он, возвращаясь с фланга. — Каждый день одно и то же, одно и то же. Сколько же я наездил за эти годы? — Торопов начал подсчитывать. — Пять лет… Тысяча восемьсот дней… Каждый день в среднем по пятнадцать-двадцать километров. Тридцать с лишним тысяч… Плюс пешком… Ничего себе! Этак уже можно было весь земной шар обойти…»
Настроение лейтенанта совсем упало, когда он вернулся и получил по телефону разнос от Хоменко за задержку отчета по боевой подготовке.
Торопов рвал и метал. Ни с того ни с сего накричал на Борзова, из-за пустяка обидел старшину…
— Вечно у тебя, Кукушкин… — упрекнул он. А что означало это «вечно» — не сказал. — Ты брал бы пример со старшины Лебединого Луга…
Кукушкин нахмурился, промолчал.
Через минуту Торопов опомнился, пожалел о сказанном, но было уже поздно. Старшина обиделся.
«Ну при чем Кукушкин?» — думал лейтенант, ругая себя за невыдержанность. Он хорошо знал цену своему старшине и менять его ни на кого не собирался.
За последние дни в жизни начальника заставы не произошло ничего, что бы могло его огорчить, нарушить покой, взволновать. Дела по службе шли в основном нормально. Сегодняшняя стычка с Хоменко — не причина. Такие разносы от коменданта он получал и раньше. И все же на сердце было гадко.
Торопов набросил на плечи полушубок, зашел в казарму. Из ленинской комнаты доносились голоса бойцов, певших полюбившуюся почему-то стрелкинцам песню:
Лейтенант заглянул в дверь. Несколько пограничников, расположившись кружочком, сидели на полу, у раскрытой печки. Лампу не зажигали. Весело трещали сухие поленья, и отблески пламени неровным светом освещали лица бойцов. Увидев начальника, пограничники оборвали песню.
— Пойте, пойте, товарищи.
Бойцы молчали. Торопов ушел, думая: «И тут помешал! Можно было и не заходить…»
Торопов постоял на крыльце, потом пошел в конюшню. В дверях он запнулся о подвернувшегося Гульку. Отшвырнув сапогом гуся под ноги коням, выругался: