Мохов не поднял головы.
— Выступайте. Мои люди пойдут, а я останусь ненадолго.
— То есть?! Как прикажете вас понимать, Арсений Николаевич?
— Аннушка совсем плоха. Перехода не выдержит, а она для меня — все…
— Вы отдаете отчет своим словам, господин Мохов?!
— Безусловно. Знаю, что мне грозит. Невыполнение приказа в боевой обстановке. Японцы расстреляют, и Советы к стенке прислонят. Но Анка… Совесть, Сергей Александрович, пострашнее трибунала. Не указует мне совесть тащить Анку по тайге, обрекать на погибель.
— Что вы предлагаете? — холодно спросил Горчаков.
Мохов потер лоб.
— Вы выступайте, а мы… переднюем здесь. Погодим маленько, авось оклемается Анка.
— Хотел бы надеяться. Но вас схватят!
— Будь что будет, — тихо сказал Мохов. — Обрекать Анку на верную гибель не могу.
Горчаков потянулся к пистолету, Мохов проворно сунул руку в карман, глаза сузились. Вмешался Маеда Сигеру:
— Предрагаю компромиссное решение, господин Горчаков. Дайте атаману два часа, и все будет хорсё.
— Зачем? Это не решит проблемы.
— Как знать. Возможно, борьной станет регче. Подождем…
Горчаков скрепя сердце согласился. Маеда Сигеру склонился над лежащей на скамье Ганной, Горчаков видел, как напряглась широкая спина Мохова, побагровел затылок. Японец, жалостливо цокая языком, покопался в полевой сумке, достал какие-то таблетки.
— Возьмите это рекарство, и все будет хорсё.
— Не надо, — угрожающе произнес Мохов. — Ганна обойдется без всяких лекарств.
— Почему?
— Мы своим средствам верим. Малинки сушеной попьет, пропотеет, и хворь как рукой снимет. Мешочек с собой вожу, не раз выручал.
— Напрасно упорствуете, — сказал Горчаков, — малинка малинкой, а таблетки не помешают.
— Я сказал: нет!
— Странно, Арсений Николаевич. Я вас не понимаю. Ваша… жена или кем там она вам приходится, серьезно больна, вам предлагают облегчить ее страдания, а вы отталкиваете руку дающего?
— Такой уж я эгоист, — усмехнулся Мохов. — Отталкиваю. Впрочем, готов согласиться, Анна выпьет лекарство при одном условии: пусть сперва его отведает господин капитан.
Японец укоризненно посмотрел на Мохова, закачался на толстых ножках.
— Ай, как не хорсё! Не доверять друзьям — очинно не хорсё.
Маеда Сигеру вышел на середину заимки, медленно, словно показывая неведомый фокус, поднес таблетку ко рту, позвал Мохова:
— Ручше вы сами. Вы не доверяете мне, возьмите рекарство и порожите мне в рот. Пусть все смотрят. Держите табретку!
— Давай, — охотно согласился Мохов. — Чтоб без обману. Маленькая, не уцепишь, ах, пропастища, чуть не обронил. А теперь, господин капитан, разинь пошире варежку.
— Чито? Чито есть — варежку?
— Рот открой. Вот так. Кушай на здоровье.
— Пожариста. Ку-шаю. Кушаю. Готово. Уже тут, — японец погладил круглый живот, нарушители засмеялись.
Мохов взял у японца лекарство, дал Ганне, зубы ее стучали о железную кружку. Вскоре Ганне стало легче, она открыла глаза, попыталась встать, Мохов смотрел на нее удивленно и радостно:
— Лежи, Анка, лежи.
— Зачем? Я в порядке. И так вас задержала.
Мохов горячо поблагодарил японца; расчувствовавшийся Волосатов вытирал слезы: подумать только, умирала бедняжка и на тебе — воскресла.
— Оклемалась, Аннушка! — прогудел Ефрем. — Слава тебе господи.
Горчаков шагал, подняв воротник куртки, чудодейственное исцеление Ганны взбодрило; может, несмотря на неудачи, удастся прорваться за кордон. Хвастаться, правда, нечем, но приказ Кудзуки, каким бы дурацким он ни казался, все же выполнен, рейд по советскому приграничью совершен, а пропагандисты Квантунской армии распишут все как надо, красок не пожалеют, и эмигрантской прессе будет что порассказывать. Чем черт не шутит, возможно, нас встретят как героев, будут чествовать, а генерал Кислицын и его организация наживут на операции «Хризантема» политический капитал.
— Господин командир! — зашептали сзади. — Дозвольте словцо кинуть. Только не оглядывайтесь бога для, шагайте дальше. А я потихоньку сказывать стану. Только не повертывайтесь. Упаси бог!
Что еще за тайны мадридского двора? Голос явно изменен, приглушен. Чавкал под сапогами раскисший снег. Горчаков напряженно ловил каждый шорох, прикидывая, кто это может быть. Далеко впереди виднелись хунхузы Хо и Безносый, чуть ближе — Лещинский и Сигеру, еще ближе трусил Волосатов, остальные плелись позади: Мохов, Ганна, Ефрем Зыков и Окупцов. Мохов и амазонка исключаются, Ефрем басит по-медвежьи. Значит, Окупцов?