— Вот частица хрустального чистого потока. Он рождается высоко в горах, несет в себе прохладу, освежает путника, утоляет жажду. Нет ничего мучительнее жажды, — с пафосом говорил Маеда. — Нет ничего прекраснее глотка воды, мгновения, когда иссохшие губы касаются края наполненной живительной влагой чаши…
Русские слушали с напряженным вниманием, ловили каждое слово, пограничник постарше весь напрягся, юноша приоткрыл спекшийся рот, облизал губы. Маеда Сигеру поднял бокал, медленно поднес к квадратному лягушачьему рту, пил неторопливо, маленькими глотками, остаток выплеснул.
Вода брызнула на пол, юный пограничник вздрогнул, подался вперед. Сигеру, наполнив бокал, протянул его Лещинскому.
— Благодарю вас, я не хочу пить.
— Два-три глотка. В интересах дела. Так. А теперь спросите: намерены ли пленные давать показания?
Лещинский перевел. Пограничник с изуродованным лицом не ответил, его товарищ прищурился.
— За водичку Родину продать? Предложение, достойное офицера.
Лещинский вспыхнул:
— Фанатик! Все равно придется отвечать! Если будете и дальше в молчанку играть, поставим к стенке!
— Расстреливай, самурайская подстилка!
…Поздно вечером в камеру вошли солдаты, оттеснили пленных к стене, следом появились Маеда Сигеру и Лещинский; измученные пограничники едва держались на ногах.
— Как вы думаете, господин переводчик, выдержат ли пленные продолжительное путешествие? Полковник Кудзуки требует их к себе.
— Затрудняюсь ответить, я не врач. Судя по виду этих людей, они подвергались физическому воздействию, что совершенно недопустимо. Женевская конвенция запрещает жестокое обращение с военнопленными…
— Женевская конвенция тут ни при чем, Советский Союз ее не подписал, следовательно, на граждан СССР она не распространяется. Но вы не ответили на мой вопрос: выдержат ли пленные?
— Но с какой стати вы меня спрашиваете об этом?
— Вы же русский, знаете свою нацию: европеец подобного испытания не выдержит.
— А русских вы считаете азиатами?
— О! Я вовсе не хотел вас обидеть, господин Лещинский. Оставим это, скажите пленным, что их сейчас накормят, в общем все, что сочтете необходимым: их нужно подбодрить. Я обязан доставить ваших соотечественников в приличном состоянии.
— Послушайте, господа, — начал Лещинский. — Вас сейчас накормят, напоят. Вам предстоит дальняя поездка, необходимо соответствующим образом подготовиться.
— Мы не господа, — прохрипел Петухов. — Понял, шкура?
— Молчать! Я при исполнении служебных обязанностей! — вспыхнул Лещинский. — Слушать!
— Тебя слушать?! Пошел к едрене фене на пельмени, японский холуй!
Маеда Сигеру подал знак, солдаты набросились на пограничников, замолотили кулаками, прикладами, Лещинский попятился:
— Что вы делаете?! Господин капитан, прекратите это зверство!
Короткая команда, и солдаты взяли винтовки наперевес, плоские штыки уперлись бойцам в грудь, оттеснили их к стене. Лещинский подскочил к капитану:
— Опомнитесь! Это же пленные!
— Ничего, ничего, — Маеда Сигеру довольно потер пухлые руки. — Маленький урок строптивым. Теперь оставим их на время, пусть поразмыслят над своим положением.
Дверь захлопнулась. Петухов, зажав пальцами нос, старался остановить кровотечение, Говорухин потирал живот — морщился.
— Вот и накормили, Кинстинтин!
— Эти накормят, жди… — сглатывая кровь, глухо всхлипывал Петухов и вдруг оживился: — А я одному врезал, запомнит советского пограничника!
Снова ввалились охранники, коренастый японец держал котелки с водой, остальные его прикрывали, готовые в любую секунду прийти на помощь. Солдат поставил ношу на грязный пол, Петухов схватил ведерко, стуча зубами, глотал ледяную, до ломоты зубов, воду; никогда не пил столь вкусной!
Говорухин, следя за судорожно двигавшимся кадыком Кости, бормотал, словно подсчитывал глотки:
— Так, так, так…
Потом пил сам. Петухов, отдуваясь, вытер рукавом рот. охранники посмеивались.
Костя рассердился.
— Чего уставились? Не видали, как люди пьют?
Японцы что-то забормотали, низенький солдатик с плоским, как блин, лицом щелкнул себя по горлу:
— Сакэ!
Охранники визгливо захохотали. Говорухин укоризненно сказал:
— Регочете, дурочкины сполюбовники? Сперва бьете, а потом ржете?
Вошел Лещинский, и веселье прекратилось. Переводчик был мрачен, капитан Сигеру обвинил его в либерализме, не присущей воину жалости, пообещал уведомить начальство. Расстроенный Лещинский заверил, что подобное не повторится.