— Итак, пищу и воду вам принесли. Приготовьтесь, через полчаса мы отправляемся. Приведите себя в порядок, почистите одежду…
— Хороша! — Петухов одернул рваную гимнастерку; Говорухин выглядел не лучше.
— Одежку впору на чучелу надевать. Ободрались вконец, срам прикрыть нечем. Как бы не поморозить.
Их втолкнули в машину, предварительно связав руки Говорухину сунули замасленную брезентовую куртку.
— Чужие обноски не возьму.
Куртку накинули пограничнику на плечи. Солдаты рассадили пленных по углам, тесно набились в машину. Маеда Сигеру, подняв меховой воротник шинели, сел в кабину, блестящую саблю поставил между ног. Лещинский поместился в кузове.
Свистел порывистый ветер, переметая на дороге сухой, колючий снег, пограничники дрожали от холода. Сигеру, сунув руки в карманы, ощутил приятное тепло — заработали химические грелки.
Ехали долго. Пограничники, пригревшись, дремали; после холодного подвала, где шероховатые стены поросли бородами инея, военный автобус казался уютным. Машину качнуло на выбоине.
Петухов открыл глаза. Куда их везут? Что же дальше? Будут допрашивать? Ничего не добьются. Мучить, пытать? Все равно ничего не услышат.
Машина шла по гладкой, накатанной дороге, Петухова укачивало, он вновь задремал. Автобус резко затормозил, Петухов проснулся, за решетчатым стеклом темно. Солдаты курили, негромко переговаривались. Говорухин сладко зевнул.
— Сон я видел, Кинстинтин! Сижу за столом, а маманя пироги несет. С пылу, с жару. А поесть не успел — еще б чуток поспать… А пироги у мамани — пальчики оближешь!
— Прекрати, Пишка! Сдурел?
Помолчали, Петухов обдумывал план побега. Ничего не придумав, решил развлечься.
— Скажи, Пиша, предателя с чем можно сравнить?
— С глистом, — охотно подыграл Говорухин. — А еще с хорьком. Вонючи — спасу нет!
— Пожалуй, ты прав. А как считает господин бывший русский? — Петухов поглядел на Лещинского.
Переводчик промолчал. Костя воодушевился.
— А ты уверен, Пиша?
— Все так думают, Кинстинтин. Поганее предателей ничего на свете нет. Дух от них дюже тяжелый, аж в нос шибает.
Петухов втянул ноздрей воздух, другую заклеила засохшая кровь.
— Верно. И впрямь смердит.
Лещинский что-то произнес по-японски, унтер поочередно ткнул пограничников кулаком. Говорухин сказал:
— Вот так. Заработали на орехи.
— Сейчас отблагодарим, — изловчившись, Петухов пнул унтера ногой.
Автобус остановился, солдаты набросились на пограничников, Маеда Сигеру безучастно наблюдал за избиением в открытую дверь. Потом прокричал команду, вихрь ударов стих, солдаты швырнули пленных на заплеванный пол, придавили сапогами. Машина покатилась дальше.
Автобус тяжело проваливался в ямы, подпрыгивал на ухабах, пленных мотало из стороны в сторону. Говорухин молчал, Петухов, оглушенный ударом под «ложечку», скрючился, не в силах разогнуться: от боли перехватило дыхание. Потом полегчало, но пошевелиться не удалось: японцы прижимали его к полу. С трудом повернув голову, ободрав щеку о какую-то железку, пограничник увидел, как конвоиры попирали сапогами распростертого Говорухина.
— Ах, сволочи! — Петухов рванулся, его придавили сильнее, он продолжал вырываться, тогда один из солдат хватил пограничника прикладом между лопаток, Костя задохнулся от боли…
— Кинстинтин, не томашись, хуже будет, — подал голос Говорухин. — Потерпим. Не на край же света нас везут.
— Я этим гадам…
— Уймись, Кинстинтин. У них сила…
— Ничего, — бормотал Петухов. — Отольются кошке мышкины слезки. Убери сапог, сволочь! Ну!
— Рекомендую не бесчинствовать, — посоветовал Лещинский. — Вы усугубляете свое положение. Если пообещаете вести себя благоразумно, я попрошу господина капитана…
— Заткнись, белая харя!
— Оскорбления, нанесенные военнослужащим императорской армии и лично мне…
— Еще не то услышишь, гад полосатый! Ой!
Унтер, уловив в словах пограничника угрозу, ударил Петухова сапогом в бок. Лещинский отвернулся.
За пропыленным окном проплывала заснеженная маньчжурская равнина — скучная, однообразная нищая страна, забитый народ, кто только его не угнетал! Лещинский прожил в Китае немало, но так и не понял это странное государство. Сейчас думалось не о китайцах — он не мог понять своих соотечественников, распростертых на грязном тряском полу под ногами японских солдат. Две недели пленные содержались в ужасных условиях: голод, инквизиторская пытка водой… Их били. И как! Но пограничники не молили о пощаде, ни о чем не просили, напротив, держались независимо, дерзко. Что за люди? Откуда черпают силы, чтобы не сломаться, выстоять? Одурманены марксизмом? Но любая идеология отступит перед такими истязаниями, отойдет на задний план. Что же придает им силу? Уверенность в правоте своего дела?