— Ну, вот что, хлопчики, — начал Данченко. — Жить нам осталось недолго, поцацкаются с нами японцы и выпишут пропуск на тот свет. Надо бежать!
— Верно! — подхватил Петухов. — Но как? Отсюда не вырвешься. Двери железные, на окнах решетки.
— Решетки выломаем, — сказал Данченко. — Не дюже толстые.
— Не годится, — возразил Говорухин. — Окошко не по тебе рублено.
— Зато вы пролезете.
— Это нам не подходит, — сказал Петухов. — Бежать — так всем вместе.
— И все же будем ловить подходящий момент, — настаивал Данченко. — Думайте, хлопчики. Думайте.
— Давайте нападем на конвоиров, когда поведут на допрос. Одного-двух самураев ухлопаем, — предложил Петухов.
— Перещелкают нас, как мух, — только и всего.
— Мы, Пиша, тоже из них пыль повыбьем!
— Отдавать жизнь зазря неохота. Она у меня одна, Кинстинтин, другой не будет.
После полудня пограничников снова допрашивали, били, мучили. Обозленный упорным молчанием пленных, Маеда Сигеру неистовствовал. Срок, указанный полковником Кудзуки, истекал на следующие сутки — необходимо добиться успеха во что бы то ни стало.
Вечером в камеру вкатился низенький японский унтер, следом Лещинский и четверо солдат. Унтер что-то проквакал, Лещинский перевел:
— Выходить всем.
Пограничники переглянулись: вот и конец. Говорухин облизнул спекшиеся губы, Петухов подвинулся к ближайшему конвоиру, Данченко, по-бычьи нагнув голову, шагнул вперед, позади встал солдат с винтовкой наперевес. Другой прилепился к спине Говорухина, третий занял позицию за Петуховым. Унтер проквакал снова, и конвоиры подтолкнули пленных к двери.
Пограничники брели нескончаемым коридором — узким и мрачным, кожей затылка ощущая холодное острие штыка. Уверенные, что их ведут на расстрел, пленные едва плелись, мерно цокали о каменный пол подковки солдатских ботинок. Квадратный унтер в мундире тюремного ведомства, понимая волнение арестованных, посмеивался: наложили в штаны проклятые коммунисты, не знают, что их просто переводят в другую тюрьму. И поделом им, пусть помучаются — мало негодяям. Старший брат унтера, Хидэё, нарвавшись на красноармейскую пулю на озере Хасан, вернулся домой горсточкой пепла и до сих пор не отомщен. С каким наслаждением унтер заколол бы сейчас этих северных дьяволов! Короткий выпад, и штык с хрустом воткнется в позвоночник! Но приказ строг.
Вот если бы арестованные попытались бежать…
Внезапная мысль обожгла, унтер даже с ноги сбился, засеменил, как новобранец: неплохо придумано! Покрикивая на ни в чем не повинных солдат, унтер старательно размышлял. Нужно вынудить русских бежать, спровоцировать побег и перестрелять, как бешеных псов. Рискованно, конечно, но нужно сработать чисто. Начальство, разумеется, пошумит, но ведь русские далеко не убегут, пули резвее. Солдатня ничего не поймет, а господин переводчик ничего не увидит — сядет в кабину. Зато дух покойного Хидэё будет умиротворен.
Пограничников вывели во двор, затолкали в кузов грузовика, швырнули на грязный пол. Следом влезли конвоиры, довольный унтер сел на скамейку, прислонился к кабине — машина бортовая, из тюремного автобуса с зарешеченными окнами не убежишь. Внезапно он ощутил легкий укол тревоги: пленные и в самом деле могут попытаться бежать без всякого к тому принуждения. Что ж, тем самым они облегчат его задачу. Унтер успокоился, однако решил подстраховаться, приказав солдатам встать у бортов и не спускать глаз с русских.
Под колесами шелестел асфальт; машина, попетляв, свернула в переулок, затарахтела по разбитой мостовой; пограничников швыряло из стороны в сторону, Данченко сомкнул челюсти, чтобы не застонать, но, не удержавшись, неожиданно вскрикнул.
— Тря-а-аско, — протянул Говорухин. — Ровно на телеге едешь по бездорожью.
— Потерпим, — сказал Петухов. — Недолго осталось — за городом шлепнут.
— Похоже, — согласился Говорухин. — Проститься бы надо, Кинстинтин.
— И то верно. Только сперва макак умоем, помирать — так с треском!
— Отставить, — не поворачивая головы, скомандовал Данченко. — Присуньтесь-ка к ним блызенько.
— Русики, морчац! — гаркнул унтер.
— Ще блыще. И разом. Ой!
Унтер пнул старшину сапогом, Петухов и Говорухин переглянулись.
«Удобнее всего это сделать, когда минуем мост, — прикидывал унтер. — На той стороне фонарей мало, улицы почти не освещены, прохожих в такую погоду не встретишь, разве влюбленных да бездомных».