— Некрасиво, — повторил вслух Петухов. — А картошечка получится отличная. Пальчики оближете, товарищи.
Дни тянулись в томительном ожидании, на третий вечер доктор, вернувшись из города, пригласил всех в кабинет.
— Хорошие новости, друзья. Машину наконец починили. Сегодня после полуночи за вами приедет Чен. Готовьтесь.
— Спасибо, Григорий Самойлович, — обрадовался Данченко. — Хочу спросить, только не гневайтесь, пожалуйста, вы Чена давно знаете?
— Эту тему мы уже обсуждали, милейший, зачем возвращаться к ней снова?
— Так я ж твердолобый, — улыбнулся Данченко. — Настырный и упрямый хохол. Доверять ему можно?
— Чен — человек порядочный…
— А какова его политическая окраска? — Петухов победно глянул на старшину: каков вопросик подкинул? Доктор взъерошил бороду, малиновую плешь промокнул платком.
— О своих убеждениях он никогда не говорил, признаться, я ими не интересовался. Врачи, как известно, вне политики, быть может, поэтому я жив до сих пор. Что вам сказать? Как и подавляющее большинство китайских тружеников, господин Чен Ю-Лан горячей любви к надменным сынам Ямато не испытывает, но в отношении оккупационных властей абсолютно лоялен. Его не трогают — коммерсанты тоже далеки от политики.
— А не может ли он…
— Не может! — оборвал Петухова доктор. — Исключено.
— Не сердитесь, Григорий Самойлович, мы ему жизни вверяем.
— Я, молодой человек, тоже рискую жизнью. И не только своей. Японцы не щадят никого. Заподозренные в сочувствии к коммунистам обречены. Не угодно ли взглянуть? — Доктор выдвинул ящик письменного стола, достал конверт и, оглянувшись на дверь, выложил на зеленое сукно пачку фотографий.
На сером, размытом снимке коленопреклоненные изможденные узники с огромными колодками на шее. Рядом хохочущие солдаты. На другом молодой офицер, обнажив короткий меч, держит за косу отрубленную голову казненного.
— Сволочи! — Петухов сжал кулаки.
— Так усмиряют непокорных. С оккупантами шутки плохи. — Доктор спрятал конверт в стол. — В стране царит атмосфера страха, противники режима исчезают бесследно, причем не только китайцы — маньчжуры, англичане, американцы, русские. Говорят, неподалеку от Харбина существует сверхсекретная лаборатория японских вооруженных сил. Там якобы разрабатывается новое оружие. Территория эта объявлена запретной зоной, усиленно охраняется. За колючую проволоку просачиваются страшные слухи.
— Нельзя ли уточнить координаты осиного гнезда? — попросил Данченко.
Доктор всплеснул руками:
— Ой, что вы! Откуда мне это знать?
— Это очень важно! Очень!
Доктор ожесточенно поскреб лысину, наморщил лоб.
— Кто-то рассказывал, что зона вплотную примыкает к большому живописному озеру. Кажется, его называют Лебединым. Нет, нет, вспомнился известный балет. Кстати, идет он в Большом театре? Ах да, вы же служите на Дальнем Востоке…
— Идет. Сам видел, когда в госпитале лежал, — нетерпеливо проговорил Петухов, не замечая уважительных взглядов товарищей и удивления Лещинского. — Название озера, доктор! Название!
— Сейчас, сейчас… Минуточку. Утиное. Гусиное. Гусье. Нет. Чехов, где ты? Птичье…
— Воронье, — подсказал Данченко. — Воробьиное? Какие еще птицы тут водятся?
— Фазанье? — пришел на помощь Петухов. — В Приморье их полно, может, и тут имеются?
— Фламинговое, Григорий Самойлович. На редкость красивые птицы, — включился Лещинский.
Петухов обозлился:
— Откуда здесь возьмутся фламинго, эрудит липовый? Это тебе не Каспий. Распустил хвост, как павлин, — все-то он знает…
— Павлинье! Павлинье, господа. Клянусь здоровьем! — закричал доктор. — Великое спасибо вам, молодежь. Напомнили.
— Добре, — удовлетворенно проговорил Данченко. — Це уже кое-что.
— Значит, так, старшина. — Петухов прошелся по комнате, потирая руки. — Есть предложение малость подзадержаться и совершить непродолжительную экскурсию. Полюбуемся Павлиньим озером, а заодно вшивую контору тряхнем по-гвардейски!
— В поход собрался, Аника-воин? С двумя пистолетами?
— Оружие раздобудем! Навестим полицейский участок, полицаев к ногтю — и на озеро.
— Здорово придумал! Ай да Петухов!
— Не нравится? Тогда обезоружим патрулей…
— Хватит, авантюрист несчастный. Достаточно.
— Не романтик ты, старшина. Нет, не романтик. А ты, Пишка, почему отмалчиваешься?
— Я человек военный. Прикажет командир, сделаю. Хорошо бы, конечно, такой змеюшник разворошить, только силенок у нас маловато, пропадем ни за грош. А ежели к своим доберемся, эти сведения командованию сгодятся.