Фотография переходила из рук в руки, Данченко зажег еще спичку.
— Тут щось написано. Можно прочесть?
— Валяй!
Неокрепший, полудетский крупный почерк, короткая, наискось надпись: «В память о прошлом, в надежде на будущее».
Лещинский отвернулся.
Впервые за последнюю неделю путники подкрепились как следует. На другой день Данченко вновь установил жесткую норму, не доверяя спутникам, мешок с продуктами тащил сам, засыпая, клал под голову, стоически выдерживая насмешки. Чего только не наслушался старшина! И в скопидомстве его обвиняли, и в скаредности…
Нескончаемые унылые поля сменились мертвой степью, невысокие холмы — изрезанной оврагами безлесной равниной. Редкие деревушки казались вымершими — действовал комендантский час. Оккупанты не рисковали передвигаться ночами не без оснований: не раз вдали слышались выстрелы, вспыхивала яростная перестрелка. Лещинского одолевали расспросами, он отвечал неопределенно: вероятно, грызутся между собой хунхузские шайки, а быть может, атакуют японские гарнизоны китайские партизаны, в последнее время они активизировались в ряде районов страны. Не исключено, что расправляются с непокорными каратели, — захватчики уничтожают целые города.
— А ты им прислуживал! — укорял Петухов.
Пограничники мрачнели, Лещинский отмалчивался.
Шли по-прежнему ночью, днем отсиживались в глухих буераках, оврагах, отсыпались в лесистых сопках; их становилось все больше. К ночной жизни постепенно привыкли, спотыкались, падали реже — обострилось зрение, приноровились. Данченко вел маленький отряд уверенно, часто советуясь с Говорухиным. Однажды Петухов спросил, не отклонились ли они с маршрута. Данченко пригнул к земле корявое деревце.
— Правильно идем, спасибо тому Лану, хорошую схему подготовил.
— Чен Ю-Лану? Как можно доверяться торгашу? Коммерсант свой бизнес делает, деньгу заколачивает…
— Он вывез нас из города. Благодаря Чену мы идем, никого не встречая, дороги с оживленным движением пересекаем редко, движемся проселками, деревни и города остаются далеко в стороне. Ты, Костя, несправедлив к нему.
— Купчишке лишь бы нажиться, обмишулить трудящиеся массы.
— Похоже, Чен Ю-Лана интересует не только коммерция, — задумчиво проговорил Данченко.
— Чен — типичный делец, своего не упустит. Все пальцы в кольцах.
— Возможно, у него партийный билет имеется.
— Рехнулся, старшина?!
— Ничуть. В Китае компартия пользуется большим влиянием, коммунисты действуют по всей стране. И это не только рабочие и крестьяне.
— Неужели Китай когда-нибудь станет свободным?
— Уверен, Костя. Скоро…
Петухов сильно продрог: всю ночь леденящий ветер швырял в обожженное морозом лицо пыль, слепил. Он шагал, подняв воротник, мечтая закутаться и заснуть. Поднять воротник, подоткнуть со всех сторон куртку, руки засунуть поглубже в карманы. Предварительно наломать веток, чтобы не ложиться на мерзлую землю. И спать. До самого вечера. Предвкушая предстоящий отдых, Петухов забыл, что ему заступать на пост, и, услышав напоминание старшины, расстроился, но вида не подал: приказ надо выполнять.
Путники остановились у унылого поля, вдалеке бежала грунтовая дорога. Данченко и Говорухин уснули, Лещинский, сгорбившись, сидел на пне, насвистывая песенку. «Чего не ложится, — раздраженно подумал Петухов, — везет парню. От дежурств освобожден, спит сколько хочет. А что у него на уме?» Доверять перевертышу нельзя, в этом пограничники были единодушны, но относились к Лещинскому по-разному: Данченко сухо, безразлично, Говорухин снисходительно; оба терпеливо выслушивали наивные рассуждения переводчика; Петухов же завидным терпением не отличался.
— Рассвистелся, эмигрант несчастный! Делать нечего? Заткни фонтан!
— А я слышал, что красноармейцы — это люди высокой культуры.
Заявление рискованное, но выдержка Лещинского не беспредельна — Петухов постоянно его задевал.
— Над нашей армией измываешься?! Да я из тебя мартышку сделаю, сучка приблудная! — вскипел Костя.
Лещинский бровью не повел.
— Ничего не получится: вы часовой.
— Твое счастье, беляк паршивый. Подожди, сменюсь, побеседуем по душам. — Петухов вспыхивал порохом, но так же быстро остывал, — забыв о стычке, он подумал о заставе. Как встретят их товарищи? То-то удивятся!
Лещинский засвистел снова, и нарисованное буйным воображением красочное полотно под названием «Встреча героев» исчезло.
— Опять заныл, свистун! Как на похоронах, тоска зеленая…