— Ты че удумал, че удумал? Моего упрятать хочешь, а я куда денусь? Ведь трое, мал мала меньше. Об этом ты умной головой сообразил?
— Видите ли… Несчастье, погибли люди…
— Где погибли, где погибли? Одному морду пошкрябало, рука поломатая, другому ногу попортило. На шахте бывает…
— Могло и не быть. Бригадир, муж ваш виноват. Не выполнил распоряжения инженера.
— А ты все, че приказано, выполняш?
— Все. Всегда. Вас я понимаю, но ответить бригадиру придется. По справедливости, по правде.
— Твоя правда прямая, как дуга! Останусь с малышней одна — вот она твоя справедливость.
— Но бригадир виноват…
— А мы виноватые?! Ой, Колюнька, Колюнька… Отколь ты взялся, погубитель!
Женщина заплакала. Из-за матери вывернулась девчушка, в платке, растоптанных валенках, ухватила шахтера за палец, не по-детски серьезно, напряженно глядела на чужого дяденьку. Седых зябко повел плечами.
— А чтоб вас всех… Утаю. Только после этого я не человек: сам себе в душу плюю!
С того дня как-то подломился Седых, ходил мрачный, угрюмый. Товарищи дивились:
— Что с тобой, Николай? Бирюк бирюком…
Седых молчал.
Крепко казнился за минутную слабость. Пострадавшие шахтеры давно выписались из больницы, грелись на южном солнышке, а Седых все терзался. Вспоминал деда — сурового, подслеповатого старика в железных очках, обмотанных ниткой. Дед любил читать Библию, Седых спорил с ним о религии до хрипоты — без толку: старик стоял на своем.
— Внимай, Кольша, о криводушных сказано, — Дед тряс ногтястым, искривленным пальцем, поросшим белым пухом. — Криводушный суть лживый, суть мерзость, суть гниль. Сосуд смердящий. — И добавлял, глядя поверх очков: — Лжа — ржа. Душу точит.
— Так и написано, деданя?
— Нету. Я своими словесами.
— А! Муть.
— Я те дам — муть, поганец! Удались!
Время притупило боль, но шрам в душе остался. Седых решил твердо: больше никому не врать. И зарок соблюдал; доставалось от него приятелям — правду резал в глаза. Острого языка шахтера побаивались и на заставе — отделком вилять не станет, врежет в лоб без подготовки, на лопатки уложит да к земле припечатает.
А Косте эдакий правдолюб в диковинку.
— Слушай, Седых, ты и генералу можешь самую неприятную правду сказать?
— А по-твоему, правд несколько? — вспылил Седых. — Одна для начальства, другая для прочих? Нет, Петухов, если понадобится, я и самому товарищу Сталину не побоюсь выложить. Я комсомолец!
— Молодец. Дай пять.
— Не запищишь?
— Не таковский. Ой-ей-ей! Пусти, черт…
Руку Косте будто тисками сдавило.
Начальник заставы склонился над столом. В дверь постучали, Петухов щелкнул каблуками.
— Разрешите, товарищ капитан?
Раздосадованный Зимарёв отодвинул тетрадь: невозможно заниматься. Что понадобилось этому москвичу?
— Слушаю вас.
— Извините, от дела отрываю…
— Конспект по диамату составляю. Наука сложная.
— Еще бы! — согласился Костя, понятия не имеющий о диалектическом материализме. — Сколько ночей над ним потел!
Зимарёв удивился, взял у солдата листок, и лоб прорезала складка: рапорт! Сколько таких ему писали — лаконичных, требовательных, наивных, угрожающих. Все, все просились на фронт, особенно в первые дни войны. Приходилось терпеливо уговаривать, тратить время, нервы. Постепенно страсти угомонились, и вот опять… Прогнать? Прикрикнуть? Но этот парнишка не такой, как остальные, он воевал, ранен, награжден медалью…
— Что скажете, товарищ Петухов?
— Там все написано. Отпустите, пожалуйста, и дело в шляпе.
— Что за лексикон, красноармеец Петухов? Следите за речью. Я вас понимаю, но удовлетворить вашу просьбу не могу. Уговаривать меня бесполезно.
— У вас есть ко мне претензии, товарищ капитан?
— По службе нет, — помедлив, сказал Зимарёв. — Ведете вы себя порой как ребенок. В казарму змею принесли, черепах каких-то кусачих. Где только нашли такую пакость?
— У речки. Не из Москвы же я их тащил.
— Я, можно сказать, местный, а таких здесь не встречал.
— Значит, не интересуетесь фауной?
— Недосуг, знаете ли, — Зимарёв усмехнулся.
Костя, воспользовавшись переменой в настроении начальника заставы, заканючил:
— Отпустите, товарищ капитан. В порядке исключения.
— Не могу. Не вы один на фронт рветесь, многие пограничники тоже подавали рапорта: всем на фронт хочется. По секрету, я сам трижды писал командованию. Всыпали на совесть.
— Тихо здесь очень…
— Баян у старшины возьмите. В библиотеке самоучитель имеется.