— А что он кричал? Тот… из костра?
Маеда удовлетворенно прищелкнул пальцами, он ждал этого вопроса, но отвечать не торопился.
— Не понимаешь, что ли? Вопил от боли.
— Взывал о помощи к своим идолам.
— Нет, он не молился, — многозначительно произнес Маеда. — Он славил китайскую Красную Армию.
— Это красный?!
— Он — коммунист. А коммунисты — достойные противники… — Прознай командование об этом разговоре, лейтенанту не сносить головы, но у него на сей счет были свои соображения: солдат должен знать своего врага, лишь в этом случае он сумеет его одолеть.
Нет, не прост был Маеда Сигеру, далеко не прост!
Полковник Кудзуки высоко ценил капитана Сигеру и нередко с ним советовался. Сегодня они вместе обсуждали поведение нового агента: князь явно не спешил выполнять свои новые обязанности.
— Господин Горчаков упирается, но мы тоже упрямы, а игра стоит свеч. В принципе российские эмигранты — неплохой материал, многие из них состоят в организациях, родственных нам по духу, например в «Русском фашистском союзе», а наш подопечный числится сразу в двух — в РФС и у генерала Кислицына в «Бюро русских эмигрантов».
— Организация Кислицына давно под нашим контролем.
— Она неплохо зарекомендовала себя, однако следует подстраховаться. Я уверен, что и господин Горчаков станет послушным исполнителем наших приказов. Он сломлен, и это ваша победа, Маеда-сан.
— Вы преувеличиваете мои скромные заслуги. Я всего лишь точно выполняю ваши указания.
— Скромность украшает воина. Важно, что в группе Горчакова есть наши осведомители. Высветим ее изнутри. Осторожность не повредит.
VI
ПЕРЕД БРОСКОМ
Машина ныряла в распадки, спугивая длиннохвостых фазанов. Сидящий рядом с шофером Лещинский восхищался красотой ярких птиц. Когда остановились поразмяться, Горчаков спросил Жихарева:
— А этого фазана зачем взяли?
— Пригодится. Юноша способный, закончил Пекинский университет, в совершенстве владеет китайским, знает многие диалекты.
— Кладезь. Но, насколько мне известно, мы собираемся не к китайцам…
— Не ворчите, князь. Еще благодарить будете. В нашем отряде не только русские, как говорится, всякого жита по лопате — переводчик нам понадобится.
— Предстоит нелегкое испытание. Как этот птенец поведет себя в сложных условиях? Не запросится ли домой, к мамочке? А она будет далеко.
— Признаюсь, поначалу я тоже сильно сомневался, стоит ли включать его в группу, однако деловые соображения вынудили принять это решение — другого подходящего человека не нашлось.
— Оскудела, оскудела русская земля…
— Харбинская, с вашего позволения…
Подошел Лещинский с охапкой полевых цветов.
— Господа, колокольчик! Как на китайских пагодах.
— Колокольчики остались в России, а эта дрянь даже не пахнет, — буркнул Горчаков.
— Простите, но я никогда их не видел, — смутился Лещинский. — Я здесь родился; но я еще увижу русские колокольчики. И ромашки. И березки. Полной грудью вдохну запах родимых полей!
Горчаков отвернулся: если и остальные участники акции подобны этому восторженному мальчишке, дело плохо.
База находилась в глухом лесу, укрывавшем ее от нескромных взглядов. У полосатого шлагбаума часовой-японец вскинул в приветствии винтовку с плоским ножевым штыком; из караульного помещения вышел офицер в мундире с полупогончиками на узких плечах, отдал честь, тщательно проверил документы.
В кабинете начальника базы, предупредительного японца в штатском костюме, был накрыт стол. После завтрака все направились в соседний, барачного типа дом, где ожидали участники операции — рослые, сильные люди с крепкими, обветренными лицами и решительным взглядом, в котором поблескивала скрытая насмешка. Горчаков с интересом присматривался к ним — любопытная публика!
Командовал этими людьми Лахно — пожилой лысый крепыш с вислым коршуньим носом. Горчаков медленно шел вдоль шеренги, смотрел пристально, оценивающе.
— Фамилии запоминать не нужно, князь, — сказал Жихарев. — Лахно они известны. С этими людьми он не раз бывал в переделках. Народец испытанный, проверенный, прошел огонь, воду, медные трубы и чертовы зубы. К коммунистам особой любви не питает.
Горчаков и Жихарев повернули обратно. Теперь стоявшие в шеренге казались Горчакову безликими.