— Знал бы ты, до чего неохота ехать!
— Предчувствуешь головомойку за Петухова? Не забудь, что я полностью разделяю с тобой ответственность за этого разгильдяя. Так и скажи командованию. Я даже больше тебя виновен в этой скверной истории — я политработник. ЧП — значит, политработа на заставе не на высоте.
— Только не нужно обобщать. Единичный случай…
— Ложка дегтя…
Оба замолчали; разноса, конечно, не миновать. Зимарёв донес о случившемся по команде, выслушал немало неприятного: начальник отряда продраил его с песочком. И на совещании припомнят, накажут.
— Черт бы побрал этого Петухова! Но парнишка он неплохой, только с дурцой. Поработай с ним, пожалуйста…
— Работаю. И комсомольцы действуют. Девушкин все уши прожужжал — окружим товарища вниманием.
— Драли в детстве мало этого Петуха!
Зимарёв с досадой потер шею — замполит стиснул на совесть. Учитель Ржевский поморщился: непедагогично.
— Между прочим, командир — он еще и воспитатель.
— Спасибо, родимый, просветил.
— К вашим услугам. Всегда готов помочь вашей милости. Не стесняйтесь.
— Виктор! Полтора часа осталось. Дай дописать!
— Ты за месяц свой талмуд не закончишь. Растекаешься мыслью по древу.
Зимарёв схватил подушку, Ржевский проворно отскочил, юркнул за шкаф.
— Ухожу, ухожу! Береги нервы…
Ржевский обошел заставу, заглянул в казарму, на плац, где старательные первогодки занимались строевой подготовкой, поспорил с Девушкиным о повестке дня комсомольского собрания. Девушкин предлагал обсудить персональное дело Петухова, Ржевский покачал головой:
— Поставим вопрос шире — о состоянии дисциплины на заставе.
— Значит, проступок комсомольца Петухова послужит лишь иллюстрацией? Такой возмутительный факт?! Считаю такую постановку вопроса неверной: налицо грубейшее нарушение дисциплины. Сколько служу на границе, а о таком не слыхал. И никто из ребят тоже. Даже Данченко ничего подобного не помнит. А вы хотите спустить дело на тормозах!
— Но, но, остынь. Петухов мне не сват и не брат. Однако перегибать палку нельзя — мы имеем дело с человеком, а человек — существо хрупкое, ранимое. Никто не собирается снимать с Петухова ответственность или преуменьшать значения им содеянного — с чего ты взял?! Но боец уже наказан, и основательно. Его судьбу решает высокое начальство. А мы накажем парня вторично. Не слишком ли сурово?
— Его проступок…
— Серьезный, не спорю. И все же…
Но мягкий, нерешительный Девушкин уперся: чрезвычайное происшествие, а с комсомольца двойной спрос!
— Нечего либерализм разводить, товарищ старший лейтенант! Мы Петухова по косточкам разложим в назидание другим. И решение вынесем соответственное.
— Собрание решит…
— Накажем Петухова. Я потребую его исключения, таким не место в комсомоле!
— Но он кровь пролил за Родину!
— Никто его заслуг не умаляет. Но свое он получит.
Замполит заглянул и на кухню. Озабоченный Груша хлопотал у плиты, поглядывая на часы. Здесь же крутился медвежонок, повар совал ему что-то вкусное, медвежонок громко чавкал. Увидев офицера, Груша замахал на медвежонка веником: брысь!
— Ладно, не усердствуй, — сказал Ржевский. — Чем кормишь?
— Борщ украинский, котлеты с овощным гарниром и компот.
— Приемлемо. Борщ ты готовишь знатный. Как, народ не страдает отсутствием аппетита?
— Что вы! Им только подавай…
— А арестованный?
— Этот меня самого готов схарчить. Как в него столько влазит?!
— Влезает. — Ржевский улыбнулся: железный малый этот Петухов, неприятности аппетит ему не отбили.
Ржевский вернулся в помещение заставы. Дежурный Говорухин доложил, что ничего существенного не произошло.
— Как на реке? Никто не звонил?
— Никак нет. Вроде тихо.
Ржевский пошел на плац. Наряд готовился к выходу на границу.
— Больные есть? Вопросы?
Спрашивал ради формальности, не было случая, чтобы кто-нибудь сказался больным. Вопросов тоже почти никогда не задавали: каждый знал свою задачу.
Подошел Данченко.
— Сопредельная сторона себя не проявляет. Щось тыхо.
— Не нравится мне эта тишина, — сказал Ржевский. — В крепости сосредоточены значительные силы. Японцы подтянули к границе полевые части. Не отдыхать же приехали.
— Пока тыхо, — повторил Данченко.
Они поговорили о разных делах. Старшину беспокоило сено: время косить, иначе трава перестоится. Рафинированный горожанин Ржевский развел руками: