— Я вас понимаю…
— Не понимаете. Разные мы люди. У вас свои цели, у меня свои. Ваши — побольше, мои — поскромнее. Вы на Москву нацелились, а мне она ни к чему. Мужика земля манит — хоромы да дворцы нам не надобны. Я на Дальнем Востоке родился и здесь останусь. Хозяином окрестных земель, государем всея тайги, рек, озер да угодьев: все будет мое. А уж вы в Москве да в Питере Россией правьте.
Мужицким царем хочет сделаться! Ай да Мохов! Горчаков полюбопытствовал у новоявленного властителя: верит ли он в то, о чем мечтает? Мохов сплюнул, длинно выругался, Маеда Сигеру про себя усмехнулся: нашли время для рассуждений о потерянном рае! Не солдатское это дело философствовать, солдат обязан выполнять приказ, думают за него офицеры. А если каждый солдат начнет думать, армия перестанет существовать.
— Пытаете: верю ли я в успех? — начал Мохов. — Отвечу как на духу: не верю. Пошумим, постреляем, отведем душеньку, душа, как конь, застоялась. И все. Погуляем и восвояси. Конечно, я со своей колокольни смотрю, может, с вашей поболе видать. Но только насчет победы дюже сомнительно. Германцы уж на что сильны, всю Европу захватили, а как их под Москвой шарахнули!
— Но немцы в самом сердце России!
— Да, это так. И танков у них черт-те сколько, и артиллерии, и самолетов — все это верно. Только толку у Гитлера все равно не будет, в истории еще не было такого, чтобы русский народ положить и топтать. Сшибить его с ног, конечно, можно, кровя пустить изрядно. Но чтобы он с этим примирился? Ни в жизнь! Встанет Россия, помяните мое слово, всплывет на дыбки, как медведь, и хряснут немецкие ребрышки. Хряснут!
Мохов ушел, нахлестывая плетью по голенищам сапог. Маеда Сигеру засопел:
— Не хорсё сказар. Очинно не хорсё.
IX
ПЕРЕПРАВА
— Товарищ замполит, вставайте! — будил Ржевского взволнованный дежурный по заставе. — Японцы лезут на штурм!
Ржевский с трудом открыл глаза, двое суток не спал, лег час назад.
— Где капитан?
— Там…
Ржевский побежал к реке, споткнувшись, упал, подвернул ногу, хромая, заковылял дальше — только этого не хватало.
На реке гремело и грохотало, пограничники и артиллеристы встретили нарушителей сильным огнем. Японцы на сей раз схитрили, подобрались скрытно, под покровом ночи, рассчитывая ударить внезапно. Уключины обмотали тряпками, плыли бесшумно, но все же были обнаружены.
Данченко с забинтованным горлом: мучила злая, с нарывами, ангина, — сменив раненого пулеметчика, лег за пулемет. Бил короткими очередями по вспышкам выстрелов; японцы, не выдержав, открыли стрельбу с лодок, демаскировались, Данченко обрадовался: теперь можно стрелять наверняка.
Несмотря на потери, японцы все же достигли берега, однако закрепиться им не удалось. Штыковым ударом пограничники сбросили нарушителей в воду, уцелевшие спасались вплавь.
Но успех не радовал: осколок гранаты сразил Булкина, трое пограничников получили серьезные ранения, Девушкину в рукопашной схватке порезали щеку, но он остался в строю.
Начальник заставы долго смотрел на убитого — глаза открыты, рот упрямо сжат.
— Крови не видно, — заметил Ржевский. — Куда его?
— В затылок, — просипел Данченко, поправив повязку на горле. — А у него сын родился, вчера письмо получил.
— Вот тебе и радость, — угрюмо пробормотал Зимарёв. — Старшина, поторопись с эвакуацией раненых.
— Есть!
Зимарёв опустился на колени, закрыл глаза убитого. Осторожно, словно погладил.
— Где похороним? — Ржевский кивнул на убитого.
— На заставе. Пусть останется с нами.
Пограничники стояли на плацу в скорбном молчании. Траурная церемония закончилась, наступила минута прощания, сейчас обитый кумачом гроб опустят в свежую могилу, застучат комья земли о тесовую крышку гроба, смахнут слезу друзья, прогремит троекратный салют…
Петухов стоял в первой шеренге. Не впервой ему хоронить товарищей, на фронте это бывало менее торжественно — погибших завертывали в плащ-палатки, опускали в старые окопы, засыпали землей.
— Постылое дело — похороны! Настроение поганое, одолевают невеселые мысли — и тебя могут так вот засыпать, обыкновенное дело. Первая смерть на заставе! А он еще посмеивался, жизнь на границе казалась безоблачной. И вот не стало Булкина.
Костя вспомнил, как они с ефрейтором задержали контрабандистку, Костя жалел ее, думая, что Булкин придирается к старухе. А опытный пограничник сразу заподозрил неладное…
— Опускайте, — скомандовал начальник заставы. — Зарывайте.