— Боги милостивы, — говорил Маеда Сигеру. — Они помогли нам, недостойным, отыскать истинный путь, поддерживают нас в ничтожных и суетных делах. Уповая на провидение, будем надеяться, что наше предприятие закончится успешно.
Однако, путешествуя по бурному морю в утлом челне, нельзя отдаваться воле волн и ветра, путники обязаны искусно управлять судном, когда нужно поднимать паруса или убавлять их, поворачивать руль в ту или иную сторону и ни в коем случае не останавливаться, это равносильно гибели. Улавливаете мою мысль, почтенный Господин Хо?
— Я ловлю каждое ваше слово — кладезь мудрости, и, хотя вы изволите применять морскую терминологию, с которой я, жалкий, сухопутный червь, не столь хорошо знаком, как вы, господин капитан, я весь внимание.
— Итак, наше судно плывет, минуя рифы и мели, ведомое твердой рукой. Но… но иногда мне начинает казаться, что рука эта не столь тверда…
Маеда закурил, сцеживая сквозь редкие зубы дымок, хунхуз опустил ресницы. Провокация? Уж не проверять ли его вознамерилась эта лиса? Одно необдуманное слово может его погубить. Расправа неотвратима, смерть не минует раба, прогневавшего хозяев, у нее тысяча обличий, она придет во сне, в походе, подстережет за деревом и в тарелке риса. Господин Хо зябко передернул плечами.
— Мне, недостойному, трудно судить о таких вещах. С горных вершин видно дальше.
— Иногда подножие сопки окутывает сплошной туман, и с вершины ничего не разглядишь…
Хотелось спросить, как поступать в таком случае, но хунхуз молчал, капитан сам скажет: восточная медлительность Господину Хо чужда, зато ему не занимать азиатской хитрости, изворотливости и коварства — Сигеру столкнулся с достойным собеседником. Швырнув окурок в ручей, японец сказал:
— Влажные испарения, как утверждают, вредно воздействуют на человека: предположительно они являются источниками беспокойства, повышенной возбудимости, навевают мрачные думы, лишают возможности логически мыслить. Не испытываем ли мы воздействие таких испарений? Торопиться незачем, подождем, пройдет дождь, выглянет солнце, и навеянное таинственными силами наваждение исчезнет, рассеется, как дым, если это только не козни коммунистов. — Маеда Сигеру оскалил редкие зубы и снова стал серьезен. — Если же мы убедимся, что лицо, коему доверена судьба акции, проявляет недопустимую слабость, полагаю, тот, кто называет себя нашим другом, сумеет делом доказать свою приверженность идеям Ямато!
Господин Хо низко поклонился, сдерживая дрожь. Что это значит? Японцы задумали убрать Горчакова? Зачем? Кто поведет отряд? И когда действовать — тарабарщина насчет испарений неопределенна. Господин Хо встревожился не на шутку, быть может, он что-то упустил, не понял. Капитан дважды повторять не станет, а ослушаться приказа все равно что пустить себе пулю в лоб.
Маеда догадался, что тревожит хунхуза.
— Мы очень мило побеседовали, Господин Хо. Тренировка для мозга весьма полезна. Разумеется, наш разговор носил чисто теоретический характер. Если обстоятельства изменятся, вы получите указания своевременно…
Сигеру не закончил фразу, подъехал Горчаков, и круглое лицо капитана расплылось, как блин.
Из него получился бы неплохой актер, подумал Господин Хо, глядя, как японец с оттенком подобострастия говорит с Горчаковым. Горчаков был бледен, выглядел усталым, хунхуз смотрел на него пристально: человек, над которым простерла крылья неотвратимая смерть, вызывал любопытство.
Мерно чавкали копыта коней, увязая в жирной грязи, тучи обложили небо и сеяли дождем: мелким, осенним, нудным. Господин Хо дремал, покачиваясь в седле, голова гудела, налитое усталостью тело клонилось к изогнутой луке седла. Но вот сильно тряхнуло, лошадь оступилась, сползла с крутого берега в ручей. Хунхуз проворно высвободил ногу из стремени, но телохранитель был начеку, дернул коня за узду, звякнули о камень стертые подковы.
— Скользко, — просипел Безносый. — Проклятая земля.
Безносый придержал коня, поехал рядом с главарем; рослый конь всхрапывал от усталости. Изуродованное лицо Страхолютика кривилось, низкий, убегающий лоб бороздили морщины, жидкие косицы слипшихся усов повисли, бесформенный катышек с дырой посредине словно приклеен, носовая перегородка сгнила, единственная заволосатевшая ноздря чернеет пятном.