— С какой стати вы напоминаете мне о прописных истинах, капитан?
— Не сердитесь, господин Горчаков, но мне показалось, что плавное течение ваших мыслей нарушено, вы чем-то серьезно озабочены. «Это весьма прискорбно», — подумал я. Ничто не должно отвлекать солдата на тропе войны. Ничто. Самурай обязан думать только о полученном задании, остальное несущественно.
Горчаков сухо заметил, что самураем не является. Японец возразил: в известном смысле командир отряда может считать себя таковым, ведь он выполняет боевой приказ армии Ямато. Горчакову стало смешно: любопытно, как капитан поступит, если задание полковника Кудзуки все же выполнить не удастся.
— Будет не хорее, — сказал по-русски Маеда Сигеру. — Очинно не хорсё. — И снова перешел на английский: — Придется прибегнуть к харакири. Если так случится — я поступлю как самурай. Меч всегда при мне, я не расстаюсь с ним. Одно тревожит: хватит ли силы выполнить установленный ритуал, сумею ли сделать второй разрез, не потеряю ли сознание после первого взмаха меча — продольного?
— У русских офицеров есть отличный способ — пуля в лоб. Быстро, а главное, надежно. Веселенькую проблему обсуждаем, капитан!
— О, да! Не хорсё. Очинно не хорсё…
Зубы Сигеру блеснули. Придерживая коня, он поравнялся с Лахно, пропустил мимо себя остальных. Окупцов с Волосатовым, замыкающие, недоуменно покосились на японца, Сигеру махнул им, чтобы ехали дальше, и остановил коня. Бандиты переглянулись.
— Куды это их японское благородие нацелилось? — удивился Волосатов.
— А хоть бы и к красным на свиданьице? Тебе какая забота?
— Напрасно шуткуешь, землячок! По нынешним временам шутковать опасно.
— Не опасней, чем по чужой земле шляться. Чего страшиться? Что кому на роду написано, так тому и быть. Тебе, к примеру, на суку качаться. Извиняй, конечно, за правду-матку, но я ясно вижу — не ошибусь.
— Ишь ты! А чего себе зришь, каку судьбину?
— Неохота говорить. Всем нам одно предназначено: нагрешили. Когда-никогда, а ответ держать придется. А с тобой петля сдружилась, знаю. Хорошо, коли намылят, а шершавая ох и обдерет!
Волосатов озверел. Осьминожьи глаза ката вспыхнули ненавистью, Окупцов зябко передернул жирными плечами. Страшен кат, недаром все его боятся, даже атаман. Хилый — соплей перебьешь, — а есть в нем что-то нездешнее. Самые оголтелые варнаки не выдерживали взгляда его прозрачных мертвых глаз. Волосатова боялись даже собаки, стоило кату приблизиться, псы злобно рычали, щетиня на загривке шерсть…
И не надо бы спрашивать Окупцову, да не удержался, полюбопытствовал: с чего это псы сипнут от лая? Кат потемнел, погонял желваки на острых скулах. Ответил неожиданно смиренно:
— Кто их знает? Есмь смертный, сотворен из того теста, что и прочие. Раб божий, обшит кожей. А с бессловесных тварей какой спрос — мало ли что им почудится?
Окупцов осклабился: хитер Волосан, мастер мозги туманить. А Волосатов весь трясся, обидчив был не в меру, всюду ему чудились насмешки — в косом взгляде, оброненном ненароком слове, недвусмысленном намеке. Смертельно обижался Волосатов и обид никому не прощал. Не всем воздавал должное тотчас, выжидал порой подолгу, выбирая подходящий момент; память у ката отменная, обидчиков не забывал, даже малышню, — придет время, заплатят за все. Насмехаться над ним чего проще — хил, плешив, кожа вялая, сморщенная, нечистая. Еще не старый, а зубы растерял, корку хлеба не угрызть. Прогневал, видать, господа, недаром в писании сказано: «Зубы грешникам сокрушу». Волосатов никогда не был религиозным, в юности и вовсе богохульствовал изрядно, с годами, однако, остепенился: часто молился истово, отбивал поклоны. Не особенно надеясь на Христа, хаживал в нанайское стойбище, подолгу толковал со старцами, целовал обмазанных засохшей кровью деревянных идолов.
Приобщился и к буддийской вере, рядом с крестом на чахлой груди палача болтался добытый у спиртоноса золотой Будда…
Кат мало-мало калякал по-маньчжурски. Подслушав беседу Господина Хо с телохранителем, ничтоже сумняшеся встрял в разговор, несказанно озадачив и удивив хунхузов. Главарь до объяснений не снизошел, брезгливо отвернулся, а безносый Страхолютик злобно прогнусавил:
— Забудь наш язык. Иначе — кантами!
Волосатов обложил его по-русски, на том все и кончилось; хунхузы особо не приставали, в свою очередь кат, отлично зная, что разбойники слов на ветер не бросают, держался от них подальше. Но в «поминальный» список занес обоих; Господин Хо и Безносый соседствовали в нем с Окупцовым и братьями Зыковыми. В отношении атамана ката обуревало сомнение: может, не стоит записывать — все же работодатель…