И еще одну радость принесло нам это ясное теплое утро. Коля сказал, что начальник строительства Братской гидроэлектростанции товарищ Наймушин обещал написать о нашей опоре в «Пионерскую правду».
Здравствуй, Братск!
Вечером, когда дежурные положили звонок до утра на полку, все командиры, рулевые, боцманы собрались в пионерской комнате.
Подсчитывали последние оценки, открывались конверты с последними донесениями красных следопытов. Мы с Генкой не могли усидеть на месте. Еще бы — «Аврора» снова впереди! Она на сорок миль оторвалась от ближайшего крейсера. На нашей фок-мачте поднят флаг адмирала.
Я подошел к карте и медленно передвинул свой крейсер ближе к Братску. Вот он, совсем рядом порт, куда мы идем больше трех месяцев. Если протянуть от большого пальца указательный, он упрется в Падунские пороги. Впрочем, порогов теперь нет, их скрыло под своими волнами новое сибирское море.
После меня свои корабли передвинули командиры «Спутника» «Юности», «Семилетки», «Мира»…
Грачев отошел от карты, поправил светлую челку и завистливо сказал:
— Ну и везет же вам.
— Чудак человек, — засмеялся я, — никак не застрянет в твоей голове, что у нас «Аврора»…
Грачев заткнул уши и прокричал:
— Знаю, знаю. Вы легендарные. Вы по Зимнему стреляли.
— То-то, — с чувством достоинства изрек Синицын. Когда вся эскадра встала на новое место, я спросил:
— Завтра будем в Братске?
— Что за вопрос, — ответил Синицын.
— В какое время дня?
— Утром.
— На рассвете, — закричали рулевые.
— А раз так, должны мы дать в порт назначения радиограмму?
— Само собой.
— Как говорил великий дипломат Питт Младший…
— В стихах. Я уже придумал…
Снова раздался нестройный хор.
Тут уж я почувствовал себя на гребне девятого вала и решил командовать всей флотилией.
— Садись, Генка, пиши телеграмму.
Это не очень понравилось остальным.
— Почему Синицын?
— Он пишет хуже, чем курица лапой.
— И ошибки делает.
— Подумаешь, флагман.
Оскорбленный таким непочтением, Синицын вскочил на парту и, как артист из трагедии, выбросил руку вперед.
— Прошу без оскорблений, — перекричал всех Генка. — Про почерк замечание верное, а насчет ошибок — я прошу. У меня за последний диктант пятерка. И, между прочим, трудовая — ни одного слова не списал.
Все немножко посмеялись над откровением Синицына и признали, что лучше, чем у Тарелкиной, ни у кого почерка нет.
Лена растерянно поглядела на ребят, но все были серьезными, и она, перекинув косу за плечо, опустилась на стул.
— Диктуйте.
Вовка Грачев поправил галстук и торжественно, как на линейке, начал:
— Мы, пионеры восьмилетней школы, включаясь…
— У-у-у, — взвыл Синицын, хватаясь за щеку.
Все недоуменно посмотрели на него.
— Зуб? — участливо спросила Лена.
— Нет, дуб, — сказал Генка и отодвинул от стола Грачева. — Это ж телеграмма. У тебя папиной зарплаты не хватит на нее.
— Мог бы и без этих цирковых номеров, — обиделся Вовка, — тоже мне, Насреддин из совхоза.
— Вот именно, — согласились с ним рулевые.
— Ладно. Критику принимаю, — добродушно сказал Синицын. — Есть деловое предложение: прошу высыпать все ресурсы, — и он бросил на стол три копейки.
Мы начали шарить по своим карманам, тряся учебники, дневники, портфели и папки.
— Снегопада не получилось, — подтрунивал Генка, собирая медяки. Подсчитали — сорок семь копеек. Да, на такую сумму здорово не разбежишься.
Нет, что ни говори, а у нашего боцмана извилины работают. Но как же сообщить строителям о нашем приезде? Был бы Коля дома, у нас и голова не болела б. Но он уехал в город за аппаратурой, и нам приходится сидеть и думать: сколько слов мы можем написать?
Когда я понял, что если мы просидим еще целый час, все равно никакой телеграммы не сочиним, меня осенила мысль: надо пойти на почту, спросить, сколько стоит одно слово или одна буква, и тогда писать.
Раскрасневшиеся и запыхавшиеся прибежали мы на почту.
— Тетя Рая, — наперебой спрашивали мы, протискиваясь к стеклянному окошечку, — сколько стоит слово? Нам бы молнию… А срочную? А простую?
Наконец, выяснилось, что наших денег хватит на пятнадцать слов самой простой телеграммы. Но тетя Рая, увидев расстроенные физиономии, поспешила нас утешить. Она разъяснила, что любая телеграмма не позже завтрашнего утра будет вручена адресату.
Текст составляли и писали долго. Каждому хотелось вставить свое слово. Из-за этого, наверное, приходилось сто раз брать новый бланк. И когда он, порванный или помятый, летел в корзину, мне казалось, что этому сочинению не будет конца. Еще вчера я думал, что самое трудное — перетаскать ржавые железяки в кузов грузовика и перевезти на станцию, но сегодня, когда наша металлическая гора была уложена на железнодорожную платформу и мы получили квитанцию ровно на пятнадцать тонн, я понял, что дело это в общем-то не очень трудное, если за него берутся все дружно. Во всяком случае, оказалось, не тяжелее, чем составить телеграмму. И когда наконец бланк был заполнен без изменений и перечеркиваний, я спросил: