— О каких сражениях говорите, воеводы? — вспылил молчавший доселе ярл Эрик. — Даже самое удачное для нас сражение — это неминуемая потеря части ладей и драккаров, наполовину загруженных богатой добычей, за которую дружинники и викинги платили собственной кровью. Мы обязаны сделать всё возможное, чтобы не потерять ни единого своего судна и живыми возвратиться домой. Забудьте о любых сражениях, у нас их было с лихвой на море и суше, теперь наши помыслы должны быть направлены к другому — сохранению жизней и возвращению с добычей домой. И лишь когда ромеи поставят нас в безвыходное положение, мы будем защищать жизни и добычу до последнего. Ты тоже придерживаешься такого мнения, воевода? — обратился Эрик к Свенельду, хранившему молчание в течение всей рады. — Ведь кто, как не ты, столько лет прослуживший в империи, должен понимать, что патрикий Варда, которого мы так ловко обставили в Вифинии, ни за что нам этого не простит и вывернется наизнанку, чтобы не потерять лица в глазах императора. А для этого ему нужно либо уничтожить нас всех, либо отбить захваченную в Малой Азии добычу. А поскольку меня не устраивает ни то ни другое, я предпочёл бы находиться подальше от самого патрикия и его кораблей, следуй они за моей спиной или поджидай у Днепра.
— Ты прав, ярл, я тоже считаю, что патрикий пойдёт на всё, в том числе на хитроумнейшие уловки, чтобы возвратиться в Царьград не полководцем-неудачником, разбитым кучкой варваров в Вифинии, а расчётливым военачальником, сумевшим на бескрайних морских просторах отыскать наши ладьи и полностью уничтожить их, довершив до конца начатое протовестиарием Феофаном дело, — ответил Свенельд. — Конечно, лучшим свидетельством одержанной им победы была бы отбитая малоазиатская добыча, но патрикий понимает, что мы скорее предадим её огню либо пустим на дно, чем отдадим в чужие руки. Поэтому ему остаётся один выход — уничтожить нас не где-то в безлюдном море, а там, где у его блистательной победы окажутся посторонние свидетели, которые тотчас разнесут весть о ней и которым в Византии будет намного больше веры, чем донесениям самого патрикия и его полководцев, заинтересованных в приукрашивании своих деяний. В этом отношении патрикию повезло: днепровский лиман и Сурожский пролив — места, где много бывает купеческих судов, которые могут стать очевидцами триумфа патрикия, и одного из этих мест нашим ладьям не миновать никак. Убеждён, что в лимане и у Сурожского пролива патрикий расставил нам ловушки. Однако расставить ловушку вовсе не значит заманить в неё вожделенную добычу, для этого должна быть лакомая приманка. Заготовленную для нас в лимане приманку мы знаем — восемь ромейских кораблей, и только от нас зависит, пожелаем мы на неё клюнуть и оказаться в ловушке, из которой если и сможем вырваться, то с большой кровью и утратой части добычи.
— Говоришь, патрикий устроил нам засады в днепровском лимане и у Сурожского пролива? — спросил Олег. — Выходит, сегодня силы ромеев разобщены, и в лимане мы будем иметь дело лишь с их частью. Но если мы покинем лиман и направимся к Сурожскому проливу, патрикий, пользуясь преимуществом своих кораблей в скорости, успеет сосредоточить у него уже все силы, что поставит нас в более сложное положение, чем сейчас. Моё мнение — немедля идти на прорыв в Днепр, а в крайнем случае высаживаться на берег и двигаться к Киеву пешим порядком. Великая княгиня и её воеводы наверняка пришлют нам подмогу, чтобы отбиться от ромеев, решись они преследовать нас, и от печенегов близ порогов.
— В крайнем случае высадиться на берег? — расхохотался Эрик. — Неплохая мысль — оказаться живым и с добычей на родной земле там, где через несколько суток можно получить подкрепление конницей по суше и ладейной дружиной по воде. Только какой крайний случай ты имеешь в виду, воевода? — с ехидцей поинтересовался он. — Когда ромеи разгромят нас в лимане, а недобиткам позволят пристать в удобном месте к берегу и заняться разгрузкой добычи? Такому не бывать никогда! Если в лимане мы угодим в ловушку и дело дойдёт до упомянутого тобой крайнего случая, нам всем придётся стать кормом для рыб, а не высаживаться на берег, тем более с добычей. Не так ли, воеводы? — снова обратился Эрик к Свенельду, в котором почувствовал единомышленника.