Империя гуннов рухнула, однако отвращение русичей к красному цвету сохранилось. На боевых стягах русичей всех племён обычно присутствовал красный цвет, но всегда в совокупности с другими, чаще всего с чёрным, жёлтым, голубым, что должно было свидетельствовать о готовности русичей не жалеть крови при защите родной земли, плодородных нив, своих вод, но стягов только красного цвета у них не было. Стойкое неприятие на Руси красного цвета объяснялось ещё тем, что сразу после смерти «бича Небесного» и крушения его державы тогдашний жрец-хранитель священного Перунова источника на Лысой горе предрёк, что Руси предстоит в будущем быть семьдесят лет под чужим игом и платить поработителям «дань кровью», заставляя своих сыновей умирать за чуждые Родине интересы под стягом красного цвета. Причём на этот раз Русь не будет покорена силой оружия, а сама падёт к ногам насильников, расчистив им путь к власти собственными руками и пролив кровь своих лучших сынов, стремившихся не допустить этой роковой ошибки. Вот почему на стяге великих киевских князей были только два цвета — цвет дарующего жизнь всему живому солнца и цвет небес, где обитали покровительствующие русичам боги, а готовность оборонять землю предков олицетворял вышитый на стяге родовой знак Рюриковичей — сокол-рорик, предпочитавший погибнуть при защите родного гнезда, нежели уступить его любому, в том числе намного сильнейшему врагу.
Шагавший впереди посольства византиец остановился перед Игорем, отвесил ему поясной поклон. Его небольшая чёрная борода была заметно тронута сединой, сильный загар и морщины на лице не могли скрыть длинного белёсого шрама на левой щеке, лёгкая походка и поджарая фигура выдавали в нём если не сегодняшнего, то вчерашнего воина. В этом возглавлявшем посольство византийце Игорю не нравился его взгляд: цепкий, изучающий, ни на миг не отрывавшийся от лица великого князя, словно желавший проникнуть в его сокровенные мысли.
— Великий князь, ты обещал дать сегодня моему императору ответ, согласен ли заключить мир с Византией и увести от её границ своё войско, — прозвучал голос византийца со шрамом.
— Ты получишь его, патрикий. Но вначале скажи мне не как посланец своего императора, а как воин воину, отчего ты второй день не сводишь с меня глаз? Мы когда-то виделись? Ты слышал обо мне нечто необычное и теперь по моему лицу хочешь определить, способен я на такое или нет?
— Я отвечу на твои вопросы, великий князь, — спокойно сказал византиец, будто такое начало важнейших переговоров было для него обычным. — Нет, мы не виделись с тобой, хотя это вполне могло случиться. Я не слушаю никаких разговоров о тебе, поскольку знаю тебя лучше, чем кто-либо во всей империи. Сейчас, когда мы наконец встретились лицом к лицу, я хочу до конца понять тебя, которого в своё время недооценил и сполна расплатился за это.
— Кто же ты и почему твоя судьба оказалась зависимой от меня?
— Кто я? Твой толмач вчера представлял меня, и ты слышал моё звание и имя.
— Патрикий, у вас, знатных ромеев, настолько витиеватые и замысловатые звания и чины и такие длинные и плохо понятные имена, что я обычно пропускаю их мимо ушей. Для меня главное, что ты — патрикий Нового Рима и посланец своего императора, желающего любой ценой заключить со мной мир. А для чего мне знать и помнить, из какого рода ты происходишь, где родина твоих предков, названия каких владений прилагаются к твоему имени? Для меня всё это — пустой звук и не значит ничего.
— В таком случае ты сам назовёшь моё имя, великий князь, — усмехнулся византиец. — Я тот, кого три года назад ты смог обвести в Вифинии, как мальчишку, вокруг пальца и затем оставил ни с чем в Сурожском проливе, нанеся по моим кораблям удар в то время, когда я его не ждал. Вспомнил моё имя?
— Да. Ты патрикий Варда. Действительно, судьба сводила нас в Малой Азии и в Сурожском проливе, но видеть друг друга нам не довелось. Помню, среди перечисленных вчера толмачом твоих имён и званий прозвучали слова «Варда» и «патрикий», но я не придал им значения. Ведь имя Варда в империи носишь не один ты, да и патрикиев в ней предостаточно. Признаюсь, патрикий, что мне тоже интересно взглянуть на тебя, поскольку я не раз вспоминал, как ловко тебе удалось отпугнуть меня от Днепра, заставив плыть в твою ловушку в Сурожском проливе.
— Рад, что ты не забыл меня, великий князь. Но ещё больше рад, что теперь мы встретились не как полководцы враждующих армий, а как стремящиеся к миру державные мужи, пекущиеся о благополучии своих народов. Кто, как не мы, познавшие на себе все тяготы и лишения войны, в полной мере можем оценить счастье и покой, которые сопутствуют мирной жизни? Когда вчера я убеждал тебя принять предложенный императором Нового Рима мир, я говорил не только от его высочайшего имени, но и по велению собственного сердца.