– Запомни, родственник: жизнь, здоровье и благосостояние мента – оплот Родины. Так гласит пятый пункт неписаного кодекса мента.
– Почему вы меня родственником все время зовете?
– Слушай, кончай мне выкать. Не то я в тебе сильно разочаруюсь, родственник, и наши будущие отношения полетят к черту, так и не начавшись. Но пока я в тебе не разочаровался, говорю прямо – женись на Ритке, пока не поздно. Она у меня баба хорошая, с гарантией, слово мента. Бери всю целиком и на пожизненно.
– Спасибо, – сдержанно ответил Роман. – Я в сватах не нуждаюсь.
– Ну смотри. Прозеваешь свой горшок золота, потом локти кусать будешь. Это я тебе как друг говорю, а не как мент.
– А как говорит мент?
– А вот как – первый пункт неписаного кодекса гласит: мент всегда прав. Если мент не прав, он этого никогда не признает, чтоб не уронить честь мундира. Понял? Если я насчет родственника не прав – ты все равно им будешь, не отвертишься от своего долга перед обществом и государством.
– А скажи, Иннокентий, у вас в милиции все такие?
– Зови меня просто Кеша. Это какие – такие?
– Озабоченные проблемами общества и государства.
– Да нет, у нас как везде – и сволочи, и карьеристы, и тупые, и ленивые. Но такие, как ты сказал, тоже есть. Это все кодекс.
– Неписаный?
– Он самый. Например, из пункта пятого законно вытекает пункт шестой: чистая совесть мента в наше беспокойное время – непозволительная роскошь для страны и народа. Так что эта твоя сотня баксов как раз пошла на общественно-необходимую загрузку ментовской совести. Чтоб мало не казалось.
– Я уже понял.
Убедительные аргументы Коврова все-таки не растворяли смутного осадка, оставленного в душе ментовским произволом. Роман намеревался отомстить в самое ближайшее время – и за ночь в тюремном бомжатнике, и за труп, чуть было не подвешенный к нему, словно елочная игрушка, и за лишение карманной собственности. Он еще не знал, в чем будет заключаться месть, но уже чувствовал, как она тайно, подпольно зреет в нем.
– Ну тогда, чтобы закрепить урок, вот тебе еще одно правило. Пункт второй: великодушие мента измеряется вместимостью его карманов. Я тебе все это к чему рассказываю? Чтоб ты понял: мент – не враг человека, мент – друг человека. Вот собака тоже друг человека, а почему? Потому что человек ее кормит, холит и гулять выводит. Не будет кормить – она ему ляжки-то пообкусает с голодухи, выть по ночам начнет, а то и совсем в глотку вцепится. А менты хуже собак, что ли? Их не надо кормить и холить? А он, накормленный, и охранять хозяина своего лучше станет, и вообще ручным сделается, ласковым и любящим псом.
– Сторожевых псов нельзя баловать, – заметил Роман. – А то хватку потеряют.
– Не потеряют, – уверенно ответил мент, приложив правую руку к сердцу. – Неписаный кодекс у мента всегда с собой, вот здесь, где стучит. Разбудишь средь ночи, он тебе без запинки выложит третий и четвертый пункты.
– Поразительно! – с пафосом восхищения сказал Роман, даже и не думая, однако, поражаться.
– Элементарно, – возразил Ковров. – Пункт четвертый предписывает менту иметь холодное сердце, ясные глаза, горячие руки – ну, про это я тебе уже говорил, – железные аргументы и неопровержимые факты. А это и есть – ментовская хватка. Если не убедил, то вот тебе еще третий пункт в наглядности.
Мент отцепил от пояса резиновую дубинку и любовно похлопал ею по ладони.
– Что скажешь на этот аргумент?
– Нет слов! – умыл руки Роман.
– Во-о! Правильно. Как гласит третий пункт, резиновая дубинка у мента в руках, что хрен в штанах: встает и падает, встает и падает.
Мент несколько раз подряд с размаху резко ударил дубинкой по предполагаемому объекту аргументовнушения. Несколько человек, шедших рядом по тротуару, предпочли ускорить шаг либо отстать на хорошее расстояние.
– Да, впечатляет, – сказал Роман, оглянувшись по сторонам.
– О! Приехали, – Ковров махнул рукой на пластмассовую вывеску заведения. – Харчевня «Три корочки хлеба». Моя любимая. Пошли.
Внутри харчевня оказалось тесноватым, но уютным кафе с десятком круглых столиков. Посетителей в утренний час почти не было – только две кудлатые старушки утоляли в уголке не столько голод, сколько жажду общения, и мрачного вида мужчина размягчал в чашке кофе сухари, горкой лежащие перед ним в расписной вазе.
– Здешний хозяин мой должник, – объяснил Ковров, щелкнув в воздухе пальцами, когда они заняли один из столиков.
На призыв к ним подошел плотный, широкоформатный человек в костюме с бабочкой и с лицом, похожим на бледный, непропеченый, к тому же постный блин.
– Какие гости! Добро пожаловать, всегда рад видеть вас, Иннокентий Сергеевич, в моем скромном заведении. Вас и ваших друзей, – добавил он, с услужливой улыбкой глянув на Романа.
– Сайн байна уу, Дэм. Та сайн сууж байна уу?
– Баярлалаа, Кеша, сайн сууж байнаа, – ответил хозяин, еще шире расплывшись в блинной улыбке. – Что будем заказывать?
– Ну, ты же знаешь мою норму, Дэм. Неси все, что есть диетического. И молока не забудь. Литр.
– Пошаливает язва, Иннокентий Сергеевич?
– Да уж, стервоза, никуда не денешься от нее.
– Сейчас все будет готово, – хозяин едва заметно склонил в почтении пышный торс и плавно удалился.
– Наконец-то пожрем как люди, – мент расслабился, закинул кепку на соседний подоконник и вольно откинулся на спинку стула. – Хозяин свой человек. Правила уважает.
– Какие правила?
– Да я ж тебе всю дорогу их вдалбливал, – Ковров едва не возмутился беспечностью будущего родственника. – Пункт седьмой, коротко и ясно: голодный мент – угроза обществу. Отсюда правило – накорми мента. Дэму повторять и разжевывать мне не приходилось – на лету все схватывает.
– Он правда натуральный монгол? О чем вы с ним говорили?
– Да какой монгол! Меня уважает, вот и вызубрил пару фраз. А вообще-то он болгарин. Ты на рожу его не смотри, она ему от дедушки из Вьетнама досталась. Но всю жизнь в России живет – даже на своих исторических родинах не был ни разу, бедняга. А о чем говорили… здрасте, как поживаете, спасибо, хорошо. О чем еще говорят люди, владеющие языком по долбаному разговорнику?
На столик опустился пластиковый поднос, и хозяин самолично обслужил гостей – расставил тарелки с омлетом, нарезанной докторской колбасой, сыром, гренками, хлебом, вазочки с печеньем и джемом, стаканы с соком, пустые стаканы, кувшинчик с молоком.
– Приятного аппетита, – пожелал он.
– Баярлалаа, шеф. Отдыхай, Дэм, – Ковров помахал рукой в воздухе. Две минуты за столом царило молчание – разговаривали лишь с аппетитом жующие челюсти.
20. Подлинный автор романа «Чапаев и Пустота»
– А зачем тебе монгольский язык? Для общего развития или как?
– Да какого там развития! В гробу я его видел. Мне для дела.
– В Монголию хочешь эмигрировать? – Роман неторопливо вытягивал из стакана через соломинку апельсиновый сок.
– Это как придется, – сказал Ковров. – Я тут, понимаешь, в одном журнале статью зашибенную прочитал. Называлась: «От внутреннего мертвеца к Внутренней Монголии».
Роман поперхнулся соком и закашлялся. Мент продолжал:
– Во-во. Чердак сносит. А статья еще круче. Автор – какой-то Шлагбаум. Ты не знаешь, случайно, что за шлагбаум?
– Н-нет, – хрипло выдавил Роман.
– Жаль. А хорош шлагбаум – так вставит, что ни сесть ни встать. Там понимаешь, все так интересно написано. Правда, я не до конца понял. Но главное схватил. Оказывается, каждый человек в жизни может вдруг, ну совершенно вдруг повстречаться со своим собственным трупом. Вот так нечаянно нагрянет, когда его совсем не ждешь. Тебе это не кажется странным?
– Отчего же. В жизни и не такое бывает, – с фальшивым спокойствием на лице ответил Роман.
– Вот и мне не кажется. С чужими трупами встречаешься, а со своим что – не положено? Но только свой труп – это, я тебе скажу, почище Мамаева нашествия, в личном, конечно, смысле. Камня на камне в тебе не оставит. Но на то он и труп, а ты как хотел. Ну так вот – спастись от этого киборга можно только во Внутренней Монголии. Почему, не знаю, не разобрался, чересчур умно там про это написано. Да мне и не важно. Только там – значит, там и нигде больше. Вот я и учу монгольский. Вдруг пригодится. Молочка хочешь?