– Ты и там был?
– Немного совсем не доплыл. Но знаю из первых рук. Приятель мой, Лешка Казаринов, рассказывал. Это такой древний обычай – Заклание богов. Практикуется только там, дикарями племени Пуатумоту.
– Они что – до сих пор дикари?
– Натуральный каменный век. Дыхание цивилизации их не задело. У них там, как водится у язычников, многобожие. Деревянным идолам поклоняются. Ну и жертвоприношения, само собой.
– Человеческие?
– А это когда как. Если много детей в году народилось или старики слишком зажились на свете – так чем лишний рот кормить, лучше этот самый рот как раз на корм отправить. Это даже почетно – стать пищей богов. Но боги – они, сама понимаешь, привередливые, человечина для них не деликатес, а так, требуха рыбья. Вот эти дикари и придумали себе ритуал. Раз в году они досыта кормят своих богов изысканным, божественным яством.
– Что бы это могло быть, если не попки младенцев?
– Ха, попки! Шутить изволите, Мариночка. Для бога деликатесом будет другой бог. Вникай в философию каменного века.
– Да уж, мудрецы эти твои дикари.
– Нет, ты послушай дальше. За месяц до совершения обряда кормления они вырезают себе новых деревянных идолов, как две капли похожих на прежних. Потом свергают старых богов и на их место ставят новые деревяшки. А из старых делают дрова. Сжигают эти резные бревна на виду у новых богов. Те вкушают жертвенный дым, поскольку в ином виде пищу принять, естественно, не могут. Считается, что этого божественного дыма им хватит, чтоб не помереть с голоду до следующего Заклания.
– Тощие, наверно, эти боги.
– Зато какая экономия продуктов. Особенно в голодные годы. Но меня в этой истории умиляет один момент. Новые боги получают тот же облик и те же имена, что у старых, поскольку сожженным все это уже как бы ни к чему. Хотя во время церемонии все делают вид, что вкушающие и полыхающие огнем – это разные боги. Потому что, ну сама посуди, невозможно ведь кормить бога им же самим.
– Странно. Какая-то грустная история. Чем-то она мне не нравится.
– Ну, боги хотят кушать, а в жизни надо за все платить, даже богам. И за жратву, и за возможность быть богом – хотя бы только на год. А у богов и плата должна быть соответствующая – божественная. Как говорится, жажда – все, а имидж – еще больше. Эй, мыслитель Родена, – Валера растормошил застывшего над чашкой чая Романа, – чего такой скукоженный, о чем задумался?
– Ерунда, – снова отмахнулся Роман.
– Что ты заладил про ерунду. Лучше скажи, что ты думаешь о дикарях племени Пуатумоту. Тебя-то эта история, надеюсь, развлекла?
– Да-да, – рассеянно ответил Роман. – Жажда – все. Боги жаждут. И требуют «Свободу».
– Какую еще свободу? – удивился Валера.
– Пойло такое газированное. Кто его потребляет, становится свободным.
– Рекламы насмотрелся, бедняга, – посочувствовала Марина.
– Я даже сам сочинял ее, – грустно добавил Роман.
Коллеги обменялись многозначительными взглядами.
– Понятно. Тебе, Полоскин, совсем нельзя пить. Ни «Свободы», ни другого чего покрепче.
– И много думать тоже, – поддакнула леди.
– А весело, правда, получается, – оживился Роман, – стать жертвой рекламы, которую сам же и сочинил. Или сделаться кормом для самого себя, притворяясь при этом, что тебя жрет кто-то другой, а не ты сам.
– Офигительно весело, – Валера неодобрительно качнул головой.
– Ладно, мальчики, меняем тему, – объявила Марина. – Кому еще чаю налить?
– Я уже объелся. – Роман поднялся и, как бы невзначай, пересел за стол Джека.
Валера и Марина маневра не заметили, занятые сменой темы. Он достал из ящика книгу и решительно раскрыл на первой закладке. «Волосы»! Последняя строфа – «В эти косы тяжелые буду я вечно…» Вторая закладка – «Танец змеи»: «Я в запахе прически душной…» Танец змеи! Роман лихорадочно листал дальше. Третья, четвертая, пятая… Карандашом помечены строфы, еще совсем недавно считавшиеся перлами Дамского угодника. Роман тупо смотрел на строчки, не находя смысла в этой омерзительной истории. Зачем? Почему? Джек, сукин сын, ведь он знал обо всем – и о кошмаре, и о Бодлере. Смеялся еще…
Он перелистнул страницы. Шестая жертва была найдена позавчера. Шестая закладка оказалась исписана мелким и неровным почерком Джека: «1-я ж. – 6 июля; + 11 дн.; 2-я – 17 июля; 3-я – 28 июля; 4-я – 8 августа; 5-я – 19 августа; 6-я – 30 августа; + 11 дн.; 7-я – 10 сентября, понедельник».
Десятого сентября он убьет следующую женщину с длинными волосами. Но Бодлер не безграничен. Неужели он еще не исчерпал эту тему?
Оборотная сторона листка содержала циничное откровение: «Берегитесь, красотки, одиннадцатого дня. Признание в любви неминуемо».
– Ну все, дорвался до стихов, теперь его за уши не оттащишь. Ром!
– А? – Роман встрепенулся и резко захлопнул книгу.
– Что ты дергаешься? Попроси у Джека взять почитать. Он даст – он не жадный, – Валера снова навис над ним, протягивая нож. – Закинь обратно.
– Спасибо, я читал, – нервно ответил Роман, взял нож, положил в ящик и запихнул под папки Бодлера. – Просто решил кое-что проверить. Память освежить.
– А ты когда память освежаешь, всегда глухим становишься?
– Нет, а что?
– Прими участие в обсуждении служебной проблемы. Мы без тебя тут как без рук.
– А в чем проблема?
– В стиле.
– Понимаешь, Полосатик, – принялась объяснять Марина, – шеф поставил такую задачу: создать оригинальный стиль для журнала. Потому что, говорит, сейчас у нас не стиль, а какое-то… Нет, я даже не решаюсь повторить это определение.
– Затмение в заднице негра, – решился вместо нее Валера. – Что это такое – ума не приложу.
– Вот-вот, – согласилась Марина. – Шеф умеет четко обозначить проблему. Вот мы и гадаем на кофейной гуще, как нам этот стиль создать.
Роман собрался с мыслями, переместился с преступного Джекова стула на свой и, закатив глаза кверху, принялся решать служебную проблему.
Через три часа он покинул редакцию, выжатый, словно половая тряпка, опустошенный, как банк после налета, опечаленный, как плакучая ива, терзаемый, словно сварой злобных псов, мыслями о преступлении и наказании.
Джек Потрошитель еще не ведает, что он раскрыт. Но Роман уже знал, что в следующий понедельник, десятого сентября, убьет его. Как и предсказывал сон.
Вечер чудес, заказанный с утра Марго, получился немного скомканным.
29. Свой среди чужих, чужой среди своих
Укрывшись за толстым деревом, еще не затронутым осенней линькой, Роман наблюдал за странными действиями двух Свидетелей Креста. Ранняя утренняя сырость пробирала до костей, заползала за воротник, щекотала спину. Разведчик ежился, проклиная собственное любопытство, заставившее его подняться спозаранку, чтобы в половине седьмого утра быть на окраине города и лицезреть неисповедимые сектантские дела.
Сгорая от нетерпения в ожидании близкой развязки операции «Маньяк», Роман коротал эту неделю в проведении независимого расследования. Предмет расследования – братство Свидетелей Креста – давно занимал его мысли. Не зря же он выбрал его сюжетной основой для своего романа.
Два Свидетеля, за которыми он подглядывал, как будто соревновались друг с другом в нецензурной и хулиганской изощренности, малюемой ими на высоком сером бетонном заборе вокруг их убежища – большого трехэтажного особняка. Один орудовал пульверизатором с черным красителем, другой работал попеременно то кистью, окунаемой в ведерко с фиолетовой краской, то толстым грифелем, оставляющим на бетоне неровные серые полосы. И тот, и другой расписывали забор стандартным матерным ассортиментом современного тинейджера, угрозами в адрес братства и рисунками, какими школьники украшают стены подъездов и лифтов.
Видимо, не впервой им приходилось это делать – новые росписи накладывались поверх старых, полузатертых. Роман терялся в догадках относительно смысла этого художества.