— Ах, Матильда! — воскликнул Верецци. — Где ты была?
Душа Матильды, чуткая как к надежде, так и к отчаянию, мгновенно исполнилась радости, но его жестокая ненависть и безнадежная любовь снова впились ей в грудь, когда он воскликнул в искренней муке:
— О Джулия, моя утраченная Джулия! Матильда, — сказал он, — друг мой, прощай. Я чувствую, что умираю, но я счастлив, о, я полон восторга от мысли, что скоро увижу мою Джулию. Матильда, — тише добавил он, — прощай навеки.
Не в силах сдержать чувств, порожденных одной мыслью о смерти Верецци, Матильда хотя и знала, что ход лечения его помешательства благоприятен, содрогнулась — жестокая ненависть, даже более злобная, чем прежде, распалила ее душу против Джулии, ибо слова Верецци о ней, выслушанные с видом нежной кротости, довели ее душу до предела безудержной ненависти. Ее грудь бурно вздымалась, темные глаза красноречиво говорили о яростных страстях ее души. Однако, помня, что надо сдерживать чувства, она подперла голову рукой, и, когда она ответила Верецци, спокойствие и печаль озаряли ее лицо. Она уговаривала его в самых нежных, самых утешительных выражениях взять себя в руки и, хотя Джулия ушла навсегда, вспомнить, что она сама — одна из многих, тот добрый друг, который поможет сделать груз его жизни менее тяжким.
— О, Матильда! — воскликнул Верецци. — Не говори мне об утешении, не говори о счастье — все, что составляло мое счастье, все, что было моим утешением, все, на что я взирал с восторженным предвкушением радости, — все исчезло, исчезло навеки.
Неусыпно Матильда ухаживала за Верецци, сидя у его ложа. Трогательная нежность его голоса, печаль, привлекательное выражение лица — все это лишь подливало масла в пожиравшее ее пламя: ее душой владела одна лишь мысль. Все посторонние страсти были усмирены и брошены на достижение ее самой заветной цели. Кажущееся спокойствие овладело ее разумом — не то, которое проистекает из осознанной невинности и скромных радостей, но то, которое усмиряет все бурные чувства лишь на время. Когда человек утвердился в достижении цели, страсти лишь берут паузу, чтобы потом вырваться с еще более неуемным буйством. В это время крепкий организм Верецци преодолел пагубность его болезни, вернувшиеся силы снова укрепили его нервы, и он смог спуститься в гостиную.
Жестокое горе Верецци превратилось в глубокую и укоренившуюся меланхолию. Теперь он мог говорить о Джулии — это стало постоянной темой его разговоров. Он говорил о ее добродетелях, ее ангельских чертах, ее чуткости и своими горячими клятвами в вечной своей верности ее памяти невольно доводил Матильду до отчаяния. Раз он спросил у Матильды, как она умерла, поскольку в тот день, когда весть о ее смерти поразила его разум, он не дождался подробностей, сам факт поверг его в безумие.
Матильда испугалась вопроса, но изобретательность заменила заранее подготовленную историю.
— О, друг мой! — нежно сказала она. — С неохотой поведаю я тебе о том, как она умерла. Неразделенная любовь, словно червь, подточила несчастную Джулию. Бесполезны были все усилия разыскать тебя, пока она в конце концов не решила, что ты навсегда бросил ее. Глубокая печаль постепенно обессилила ее и ласково свела в могилу — она пала в объятия смерти без единого стона.
— И скоро я последую за ней, — воскликнул Верецци, когда душу его пронзил жесточайший укол боли и тоски. — Я — причина ее смерти, смерти той, чья жизнь мне намного дороже моей собственной. Но ныне все кончено, мои надежды на счастье в этом мире развеялись навсегда.
При этих словах судорожный вздох вырвался из его груди, и слезы молча покатились по его щекам. Некоторое время Матильда напрасно пыталась успокоить его, пока, наконец, смягчившись от времени и побежденная воспоминаниями, его тяжелая горькая печаль не превратилась в неизбывную меланхолию.
Матильда неустанно ухаживала за ним, угадывая каждое его желание: она, догадавшись, что одиночество может быть для него губительным, часто посещала с ним вечеринки и игривостью пыталась разогнать его уныние, но, если настроение Верецци и поднималось в веселой компании, в одиночестве им овладевали еще более глубокая меланхолия, более горькие сожаления, поскольку он позволил себе на мгновение отвлечься от воспоминаний о своей Джулии. Он испытывал тонкое, нежное, экстатическое чувство сожаления, когда воспоминания рисовали ему благословенное, давно минувшее время, когда в обществе своего кумира он думал, что всегда будет наслаждаться сладостными, спокойными удовольствиями в обществе родственной души. Он часто теперь развлекался, вызывая при помощи карандаша из памяти те места, которые в обществе Джулии меркли, но теперь были освящены ее памятью, ибо он всегда связывал мысли о Джулии с теми местами, которыми она так часто восхищалась и где вместе с ней они так часто бродили.